— Он знает? — продолжает допрос мать.

— Да.

— Хорошо. — Пауза. Звук открывшегося шкафа, цоканье бокалов. Мать наверняка снова открыла свое любимое красное вино. — Очень хорошо, Анфиса. Я рада, что все разрешилось в нашу пользу.

«А я рада, что меня не мучит совесть за вранье собственной матери», — мысленно отвечаю я, спокойно, как и положено прилежной дочери, выслушивая ее планы на великолепный расцвет нашей семьи. Как только родится ребенок — она уже не будет просто матерью просто одной из жен Островского. Она будет бабушкой наследника финансовой империи.

Мы прощаемся на хорошей ноте.

Мать уверена, что все хорошо.

Островский уверен, что мужик.

Жена доктора скоро получит подарок что-то очень дорогое.

События нанизываются друг на друга, как пирамидка: логично и правильно.

Осталось самое главное — обеспечить стержень, который не даст всему этому рухнуть и похоронить меня заживо.

Мне нужен Рэйн.

Но я не знаю, где Рэйн и понятия не имею, где его искать.

И в моем блестящем плане-пирамидке, есть огромная дыра, которую мне не заклеить и не зацементировать, потому что встретиться с Рэйном я могу лишь в одном случае — если он снова каким-то образом проникнет в дом.

Я выпиваю чашку чая, беру пару булочек с собой и выхожу на улицу, где меня уже ждет мой личный надзиратель в «карете».

Нужно как-то пережить сегодняшнюю встречу с Островским.

О том, что он уже дома, становится понятно по выражению лица горничной, на которую наталкиваюсь, когда вхожу в дом. Одно его присутствие превращает людей в испуганную дичь. Даже мне, хоть я была полна решимости и уверена в своих силах, на минуту становится не по себе.

Островский сидит на диване в гостиной: на диване, закинув ногу на ногу, держа на вытянутой руке стакан с чем-то темным. Не верю, что не слышит меня, когда останавливаюсь в дверях, но даже голову не поворачивает.

Может быть, меня переиграли? Может быть, как только я вышла из больницы, доктор перезвонил ему и все рассказал? Может, Марат уже ткнул в какое-то место на карте и сказал: «Закопаете ее здесь?»

Я прохожу вглубь комнаты, сажусь напротив Островского в кресло и, стараясь не выдать себя даже голосом, говорю то, что говорила и в каждый из предыдущих дней:

— Рада, что ты дома, Марат. Как прошел твой день?

Он сначала пьет, потом поднимает на меня взгляд: тяжелый, пристальный.

Мурашки по коже.

Разве так он должен встречать жену, которая даст ему долгожданного «породистого» наследника?

— Я хочу, чтобы ты родила сына, — говорит он после того, как я, едва не теряя сознание, все-таки выдерживаю этот взгляд.

Пройдет еще много времени, прежде чем я перестану реагировать на ауру страха, которую Островский распространяет вокруг себя как вирус. Каким-то образом ему это удается: сидеть и не шевелить даже пальцем, но контролировать всех нас.

— Мне… — Я проглатываю вязкий сгусток слюны. — Я буду рада ребенку любого пола. Боюсь, что запрограммировать это невозможно.

— Тогда ты будешь рожать до тех пор, пока это не будет мальчик.

Киваю. Соглашаться с тираном — лучшая стратегия выживания, даже если иногда хочется верить, что если стукнуть кулаком по столу, он вдруг испугается и одумается.

Нет.

Я прочитала много статей и реальных историй, и все они сводятся к двум выводам: не провоцируйте его и не поддавайтесь на провокации, потому что его вспышка гнева может стоить вам сломанных конечностей, позвоночника или жизни. И бегите, как только появится возможность.

— Как только родится ребенок, я открою счет на твое имя, — уже спокойнее продолжает Марат.

— У меня и так все есть, — пожимаю плечами.

Разве не это он хочет услышать? Что я не стремлюсь получить больше, чем дает мне мой «благодетель и повелитель»? Судя по его ухмылке — именно это. Значит, я на верном пути, и это придает уверенности.

— Постарайся выносить ребенка, Анфиса, потому что если с твоей беременностью что-то случится — я буду очень… огорчен.

— Конечно, Марат. Я буду следовать всем предписаниям врача. И я рада, что стану матерью. Мне нужно кого-то любить.

Может показаться, что я говорю совсем не то, что нужно. Кто рискнет сказать чудовищу, что не любит его?

Тот, кто хочет, чтобы ему верили. Островский знает, что никаких теплых чувств к нему у меня нет, и у нас это взаимно. К чему скрывать очевидное и давать ему повод думать, что я слишком резко сменила свое отношение?

— Я надеюсь, Анфиса, мы оба понимаем, что твоя семья уже достаточно испытала мое терпение. — Неожиданно меняет тему Островский. — То, что я не откопал Светлану из-под земли не означает, что я все вам простил. Так что в твоих же интересах быть послушной и честной. Всегда и во всем. Иначе я могу подумать, что Некрасовы решили меня поиметь. А я очень не люблю, когда кто-то так думает. Или даже пытается меня нагнуть.