Шрифт:
Рэйн кивает.
Няня тоже и предлагает нам пройти, пока Александра собирает вещи.
Я так и не успела придумать, что сказать дочери и не спешу проходить дальше коридора, чего нельзя сказать о Дьяволе. Он обходит меня и очень четко, хоть в квартире четыре комнаты, понимает, куда идти.
Это инстинкт? Зов крови?
Я спешу следом, но все равно не успеваю загородить собой вход в комнату.
Замираю на пороге.
Капитошка сосредоточенно складывает в коробку баночки с гуашью своими перепачканными в радугу пальцами.
Слышит шаги и оборачивается. Всегда, когда замечает меня, улыбается до глубоких ямочек на щеках, и всеми своими мелкими, как у мышки, зубками.
— Мам, я лисовала! — восторженно пищит, откладывая свое занятие, чтобы поднять высоко над головой что-то, нарисованное на альбомном листе. Похоже на смесь колобка и медведя. — Тебя!
Я невольно улыбаюсь.
Вот так — мама, оказывается, похожа на большой мохнатый шар с лапами.
Но веселье тут же улетучивается, стоит Алексе заметить Рэйна и с любопытством сунуть палец в рот.
Хочу сказать, что она обещала не грызть ногти и что у нее все руки в краске, но не успеваю.
Рэйн присаживается на корточки, берет ее руку и уверенно отводит от лица.
Это какая-то медитация.
Что-то сверх простого понимания.
Потому что, хоть Алекса — та еще болтушка и не шарахается от посторонних, но вот так, первому встречному, никогда не даст до себя дотронуться. Сразу поднимет крик. Я ее так научила. На тот случай, если Островский свихнется настолько, что решит исполнить свою угрозу. И это не паранойя. Он говорил и делал достаточно, чтобы у меня был реальный, а не надуманный повод бояться.
— У тебя руки грязные, Единорожка, — говорит Рэйн. — Не надо их в рот, хорошо?
Она внимательно выслушивает и сосредоточенно кивает, соглашаясь.
— Меня Рэйн зовут, — представляет он и протягивает мизинец вместо «рукопожатия».
— А-ле-кса-н-дла, — по слогам, нараспев и злясь, что до сих пор не может освоить твердое «р», отвечает дочка. — Ты знакомый моей мамы?
— Типа того, — уклончиво отвечает Дьявол.
— Ты холосый? — переспрашивает она.
Рэйн утвердительно кивает.
— И хлаблый?
Еще один утвердительный кивок.
Они минуту смотрят друг на друга.
Я уверена — даже если это противоречит природе человека — что на всю эту длинную минуту мое сердце перестает биться.
Потому что они похожи друг на друга больше, чем две капли воды.
И чтобы понять это, достаточно просто посмотреть на эти одинаковые профили: носы, разрез глаз, улыбку.
Словно на моих глаза происходит какая-то мутация.
Это невозможно.
Мне просто кажется.
Это «говорит» паника.
Александра наклоняется к уху Рэйна и шепчет что-то.
Он поднимает на меня взгляд.
Какой-то тягучий, совершенно непроницаемый.
— Сделаесь так? — настойчиво требует Алекса.
Господи, что она уже придумала?!
Хочу вмешаться — и не могу разжать губы. Как заклинило всю сразу.
— Обещаю, Единорожка. Честное Рэйновское. — Распрямляется и берет ее за руку. — А теперь пошли мыть руки.
Они выходят, а я медленно сползаю по стенке, давясь слезами, которых не могу себе позволить.
Островский никогда не говорил с ней вот так.
Ни разу.
Даже не пытался.
Глава 33: Рэйн
«Защити маму от папы…»
Слова торчат в моей голове, как ржавый гвоздь: болезненные, смертельные для любых моих попыток держать себя в руках.
Эта маленькая девочка, которую — я был уверен — мне будет легко игнорировать, как и всех остальных «родственничков», внезапно вышла в фокус моего внимания. Думал, что увижу ее — и сразу вспомню, чья в ней кровь. Плевать, что та же, что и у меня — я никогда не считал себя сыном Островского. Даже отцом его называл исключительно с иронией и когда хотел выбесить эту старую кучу дерьма. Не было ни единой причины думать, что наша встреча станет какой-то особенной.
Но я ни хрена не понимаю, что произошло.
Просто посмотрел ей в глаза и понял, что должен подойти и взять за руку.
А потом эти слова. Искренним, пусть и нескладным детским голосом на ухо: «Защити маму от папы».
Если бы случился пространственно-временной коллапс и Островский вдруг оказался рядом — я бы просто его убил. Взял его башку и колотил бы ей об стену, пока все дерьмо из его черепа не превратится в грязное кровавое месиво на стене. А потом приказал бы вырезать эту стену и положил бы на его сраную могилу.