Я наблюдаю, как малышка, стоя на маленькой приставной табуретке, очень аккуратно и степенно, явно подражая взрослым, намыливает ручонки, долго и тщательно их моет, а потом берет полотенце из моих рук.

Она кажется очень маленькой и хрупкой.

На Монашку дунуть страшно, чтобы не перешибить, а эта совсем как стеклянная куколка. Только наряженная в модное платье и красивые носки с кружевами. И ободок а ля «Рог маленького Единорога». Очень тонкая работа, ювелирная. Наверняка по личному эскизу Анфисы, из серебра и полудрагоценных камней. Если не чего-то подороже.

— Ты давно знаесь мою маму? — спрашивает малышка, самостоятельно слезая с табуретки.

— Не очень, — честно отвечаю я. Не люблю врать. И ненавижу тех, кто врет детям, потому что это самое мерзкое, что может быть в детстве: вдруг узнать, что взрослые могут говорить неправду просто так. — Твой папа… Он и тебя обижает?

Малышка отрицательно мотает головой.

Я через силу выдыхаю.

К счастью, ей повезло родиться от «правильной» женщины, не то, что одному рыжему засранцу. Было бы странно, если бы Островский колотил собственными руками выращенное генетически правильное потомство.

— Он плосто меня не любит, — добавляет маленькая Единорожка. Задумчиво смотрит на меня снизу-вверх и вздыхает как маленькая старушка. — Говолит: «Ты маленькая длянь».

Если бы то чудо случилось и я угробил Островского пару минут назад, пришлось бы надеяться что эта тварь воскреснет, чтобы я мог убить его снова.

Даже не знаю, что ответить.

Я чуть ли не впервые в жизни общаюсь с ребенком. Не с капризной избалованной девчонкой, которая шагу не ступит без ковровой дорожки и поющих крабов, а с малышкой, которая просит первого встречного «дядю» защитить ее маму.

Александра выходит из ванной, и я пользуюсь случаем, чтобы закрыться изнутри и умыть лицо ледяной водой. Нужно выдохнуть, иначе взорвусь. Потому что, хоть я часть хотел открутить Островскому башку, именно сейчас я чувствую, что как никогда близок к тому, чтобы сделать это прямо сейчас.

Он валяется в койке и трубки с разной химической дрянью поддерживают в нем жизнь.

Было бы слишком неправильно разделаться с ним вот так. Не глаза в глаза. Не когда он не понимает, кто и за что отправил его на тот свет.

Я выхожу только спустя пару минут, но сердце до сих пор дико и сильно лупит в ребра.

Анфиса и Единорожка стоят около двери уже собранные.

Я смазано, непонятно зачем и за что, благодаря хозяйку, открываю дверь и пропускаю их вперед.

По пути до лифта забираю из рук Монашки сумку с детскими принадлежностями: она небольшая и легкая, но все равно делаю это. На уровне инстинктов.

— Нужно купить продукты, — уже в машине предлагает Анфиса.

Она странно притихшая: не брыкается, не сопротивляется и не пытается выдержать «лицо» крутой и битой жизнью деловой волчицы. Должно быть, дело в Александре. Рядом с этой малышкой даже мне не хочется корчить беспринципного придурка.

— И зубные щетки, — на автомате добавляю я.

Осекаюсь, потому что Александра тут же хватается за эти слова и начинает радостно рассказывать все, что она знает о гигиене зубов. Загибает пальцы от пункта к пункту и заканчивает все тем, что у девочек зубные щетки должна быть «как у принцесс» — розовые. И зубной крем тоже — розовый. Но обязательно с белыми полосочками, чтобы зубы были белые.

Даже не сразу доходит, чего меня так неистово трясет.

Потому что смеюсь.

Искренне, откуда-то из души. Как уже сто лет ни над чем не смеялся.

И мелкая принцесска с единорогом на голове задорно хохочет в ответ.

Поход по магазинам разрывает мне сердце.

Потому что Алекса доверчиво и очень крепко держит Рэйна за руку, пока он толкает тележку и очень серьезно, как у взрослой, спрашивает, что нужно купить в первую, вторую и третью очередь.

Они долго выбирают зубные щетки.

Потом зубную пасту.

Потом полотенца с детским принтом.

Потом бомбочки для ванной: с ароматом тирамису, сливочного персика и земляники. Алекса пальчиком просит Рэйна наклониться и снова что-то шепчет ему на ухо. Он косится на меня — на этот раз с улыбкой в уголке рта — и говорит: «Я тоже думаю, что они слишком аппетитные, но есть их нельзя».

Потом мы переходим в бакалею.

Кажется, что вот сейчас Капитошка, наконец, оставит его руку, но она и не думает этого делать. Буквально забрасывает вопросами обо всем на свете, как будто они знакомы миллион лет, и когда я думаю, что вот сейчас у Рэйна точно иссякнет терпение, он выдает что-то забавное и «серьезное».