Фёдор стоит и весь трясётся, от коленей до губ. Могу его понять, перед нами матка, а вокруг её верные телохранители, которые берут нас в кольцо. Но артефактор держится из последних сил, и за это я его уважаю. За время, что служит мне, он явно вырос и стал куда храбрее, да и сильнее.— Она… повторяет один и тот же сигнал. Похоже на… — он сглатывает и неуверенно добавляет: — приветствие?— Ну, давай поздороваемся, — пожимаю плечами.Федя щёлкает чем-то на артефакте — тот пищит и выдаёт серию щелчков. Матка дёргает усиками — хотя в её случае это усищи толщиной с ветки. Глаза продолжают переливаться зелёным, но уже без агрессии. Скорее — с напряжением, будто она пытается распознать наши намерения.И, как ни странно, её я тоже могу понять. Мы для неё — враги.Цыпа стоит слева от меня. Кабанский справа. Даниил дышит тяжело, но слегка улыбается.— Похоже, ей тоже интересно, — шепчет он. — Никогда не видел, чтобы бурые так себя вели.— Никто не видел, — бормочет Давид.Матка издаёт долгий, протяжный звук — низкий, вибрирующий, от которого дрожит земля под ногами. Я готовлюсь в случае чего трансформироваться и прикидываю, как прикрыть своих и при этом самому тут не скопытиться.Потому что эта муравьиная царица всё равно остаётся опасной, и мы понятия не имеем, чего от неё ждать.Матка склоняет голову. Её жвала размером с мою руку медленно раздвигаются. Усики дрожат. И я чувствую, как она пытается что-то передать.— Федя, давай перевод, — говорю я. — Пусть говорит, а мы послушаем.Проскорпионов кивает и что-то тычет на своём переводчике.Первые несколько минут — какая-то каша из звуков. Артефакт выдаёт рваные слова, бессвязные, вперемешку с щелчками и шорохами. Фёдор морщится, крутит настройки, что-то бурчит себе под нос.— Частоты не совпадают, господин. Её речь отличается от рядовых бурых. Прибор пытается адаптироваться.— Поспеши. А то, может быть, это обманный манёвр и сюда уже торопится её армия, которую мы с таким трудом отвлекли, — говорю спокойно.Фёдор с маткой обмениваются сигналами, переводчик щёлкает, а я стою и смотрю в её огромные глаза, в которых отражается моё лицо, разделённое на сотню маленьких Сев.— Она говорит… — Федя оживляется, вытирает лоб рукавом. — Она спрашивает, кто мы такие и почему сражаемся с ними.— Ответь: я — союзник чёрных муравьёв и предводитель людей в этой войне. Я пришёл, чтобы понять, почему воюют бурые.Пауза. Матка щёлкает. Переводчик выдаёт:— Война… не война. Это охота. Мы охотимся. Мы всегда охотимся.— На кого? — спрашиваю я, и Фёдор переводит.— На всех. На тех, кто ест наш металл.Я переглядываюсь с Даниилом — тот пожимает плечами. Фёдор крутит настройки, пытается уточнить.— Она про тот металл, что мы добываем и продаём городским муравьям? — уточняю я.— Мы едим его. Наши дети едят его. Кислота делается из него. Без металла мы умираем, — отвечает матка.Теперь понятно. Всё как у людей — сводится к ресурсам. Они воюют не потому, что им нравится убивать, просто им нужна еда.— Так можно было просто договориться! — восклицаю я.Матка издаёт звук, который переводчик не может обработать. Фёдор вслушивается в сигнал и хмурится.— Кажется, она не понимает слова «договориться», — говорит он растерянно. — У них нет такого понятия. Артефакт не может перевести, потому что в их языке нет аналога.— Значит, объясни, что значит договариваться. Типа, две стороны могут найти решение, которое устроит всех. Что не обязательно убивать друг друга.И тут начинается самое трудное.Фёдор пытается объяснять. Матка слушает, склонив голову. Вокруг нас собираются бурые — не только элита, но и простые воины. Они замирают на месте и слушают. Дышат, скребут лапами, но не двигаются.Проходит час. Другой. Мы сидим в пещере, вокруг нас — стена из хитина, а мы пытаемся проломить языковой и культурный барьер.— Они не знают, что такое «обмен», — говорит Фёдор, утирая пот. — Они знают «отнять» и «добыть силой». Они понимают иерархию — главный приказывает, подчинённые выполняют. Но обмен, торговля, дипломатия… для них это пустота.— Всё как у нас, — усмехается Даниил.— Расскажи ей про наших союзных муравьёв, — говорю я Фёдору. — Про то, как мы с ними работаем. Как они получают защиту, сахар и тот же металл в обмен на их товары.Федя переводит. Глаза матки вспыхивают зелёным — ярче, чем раньше.— Она спрашивает… — Фёдор запинается. — Она спрашивает, не болеют ли наши муравьи. Не умирают ли. Мы действительно их не убиваем?— Скажи: нет. Мы их кормим, даём ресурсы, они становятся сильнее.Долгая, тяжёлая пауза. Матка молчит. Все бурые вокруг замирают, будто превращаются в статуи.— Она не верит, — говорит Фёдор. — Но хочет увидеть.— Увидит, — киваю я. — Пригласи её делегацию.Время идёт. Третий час переговоров превращается в четвёртый. От напряжения у меня болит голова, во рту пересохло, а воду, что была с собой, мы уже выпили. Но мысль, что можно закончить войну без полного истребления бурых, держит меня на месте.Я объясняю, как заключают договоры, что такое торговля. Матка слушает. Её попытки понять наши концепции явно идут со скрипом, но она старается.И тут Клац, который всё это время сидел рядом со мной, вдруг решает, что ему скучно.Он замечает крупного бурого воина — одного из охранников, стоящего неподалёку. И видимо, думает, что это отличный момент для знакомства.— Клац! — шиплю я, но поздно.Мелкий засранец подскакивает к бурому и начинает елозить клешнями по его жвалам — на манер того, как союзные муравьи приветствуют друг друга.Бурый замирает. Его голова дёргается, он поджимает усики. Муравей явно не понимает, что происходит.— Клац, назад! — пытаюсь управлять им как собакой.Вскакиваю, но всё происходит слишком быстро.Бурый воин разворачивается к крабу. Его брюшко сокращается, и я вижу, как на челюстях выступает густая, зеленоватая жидкость. Он плюёт кислотой — смачный шлепок накрывает Клаца, попадает ему на голову и грудь.Краб отскакивает, часто щёлкая клешнями. Падает на спину, беспомощно шевеля лапками. Кислота шипит, от Клаца валит дым.И тут я вижу, как краб начинает меняться. Мутировать так же, как от кислоты чёрных муравьёв… Но в то же время совсем иначе.Матка поворачивает голову и с любопытством смотрит на моего питомца.Даниил приподнимает шпагу. Фёдор пятится, прижимая переводчик к груди. Цыпа и Кабанский готовятся вступить в бой.— Твою мать, — рычу я. — Всё, переговоры провалились!* * *Симферополь, администрация, архив.Ольга замирает за стеллажом, прижимаясь спиной к шершавым корешкам папок. Сердце колотится где-то в горле. Она узнаёт этот силуэт — грузный, с тяжёлой походкой.Губернатор Щеглов.Оля вжимается в стеллаж так сильно, что угол папки впивается в позвоночник. Зажимает рот рукой, старается дышать медленно, бесшумно. Не шевелится. Не издаёт ни звука. Если он её заметит — всё, конец.Объяснить, что она тут делает в одиночку, роясь в документах, не получится никак. А что, если он догадался, что она собиралась сделать? Да нет, тогда бы он отправил своих людей…Щеглов останавливается в дальнем конце архива, у секции с самыми старыми документами. Ольга осторожно, миллиметр за миллиметром, выглядывает из-за стеллажа.Губернатор стоит к ней спиной. Он роется в папках целенаправленно, не так, как роется человек, который что-то ищет наугад. Он явно знает, что ему нужно.Вот он вытаскивает одну папку — толстую, с выцветшими буквами на корешке. Листает. Суёт под мышку. Потом достаёт вторую, с соседней полки. Тоже листает, хмыкает и добавляет к первой.Затем выпрямляется, оглядывается. Ольга едва успевает отдёрнуть голову и снова вжаться в стеллаж. Щеглов движется к выходу, тяжёлые шаги раздаются в паре метров, не больше. Оля чувствует запах его одеколона, слышит, как поскрипывают половицы под его весом. Сердце стучит так громко, что ей кажется — он обязательно услышит.Щеглов проходит. Шаги удаляются, хлопает дверь, и архив погружается в тишину.Ольга не шевелится ещё минуты три. Просто стоит и слушает, как постепенно замедляется её пульс.Что он здесь забыл? Документы, которым больше ста лет. Торговые договоры прошлого века, земельные реестры, переписи населения, наследственные дела — да кому они сейчас нужны? Разве что…Разве что он мутит очередную махинацию. Присвоить чью-то землю, переписать границы владений, подбить старые документы под новую аферу. Щеглов — та ещё крыса, Ольга знает это не понаслышке. Уже многие его аферы вскрылись, и лишь вопрос времени, когда Сева и Ларин их обнародуют.Когда тишина становится абсолютной, она выдыхает. Вытирает вспотевшие ладони о юбку. И на негнущихся ногах выходит из своего укрытия.Секция, где рылся Щеглов, находится в самом тёмном углу архива. Оля подходит к полкам и оглядывает их.Всё старое, ветхое. Там, где Щеглов вытащил папки, остались зазоры — два прямоугольных промежутка в ряду других папок. Ольга осторожно вытаскивает те, что стоят рядом. Начинает листать — медленно, внимательно, пытаясь понять логику губернатора.Первый час поисков не даёт ничего. Она просматривает папку за папкой, слой за слоем, но всё это — рутина: пожелтевшие бумаги, бесконечные списки, описи, акты. Глаза устают, голова начинает болеть. Оля уже подумывает плюнуть и вернуться позже.Но потом ей попадается документ, который выбивается из общего ряда. Потом ещё один. И ещё.Она листает дальше.Да это же…Ольга улыбается. Усталость отступает, голова проясняется. Она перечитывает документ ещё раз, чтобы убедиться, что не ошиблась. Всё верно. Это то, что нужно. Доказательства!— С ума сойти… — шепчет она, убирая бумагу в потайной карман. — Сева будет доволен.* * *Клац лежит на боку, и я смотрю, как его панцирь трескается. Сначала я думаю — всё, конец. Кислота прожгла краба до внутренностей, и сейчас он просто умрёт у меня на глазах.Но нет, он и правда мутирует. Панцирь становится гладким, блестящим, с металлическим отливом.Клац затихает, потом его тело вздрагивает — раз, другой. Лапы краба удлиняются, на суставах проступают шипы.Он растёт прямо на глазах и становится размером с приличную собаку а-ля мраморный дог. То ещё зрелище…Панцирь темнеет до угольно-чёрного, и по нему пробегают прожилки — тускло-оранжевые, будто внутри течёт расплавленный металл.— Что за… — шепчет Кабанский.Бурые воины отшатываются. Тот, что плюнул кислотой, отступает на несколько шагов и прижимает усики к голове — у муравьёв это аналог испуга или уважения, я ещё не разобрался. Остальные расходятся, освобождая пространство вокруг краба.Я выхожу вперёд, медленно поднимаю руку.— Всем стоять, — командую. — Не атаковать.Клац переворачивается на ноги. Он стал выше, чем раньше, и выглядит теперь… ну, гораздо круче выглядит, если честно. Не Клац, а Клацище!Он поворачивает голову ко мне, смотрит, и я чувствую через связь с макрами волну эмоций. Удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие.— Господин, — голос Фёдора дрожит. — Он… он в порядке?— Погоди.Я достаю биту. Направляю на Клаца и концентрируюсь. Макры внутри артефакта оживают, пульсируют, глаза вспыхивают зелёным. Я устанавливаю полноценную связь.Клац изменился до неузнаваемости. Ощущаю вокруг него густую энергию. И структура такая упорядоченная, похожая на магический конструкт, что-то вроде того, что показывал мне Фёдор на своих чертежах.Если бы я не знал, что передо мной живое существо, я бы сказал, что смотрю на артефакт. Через ментальную связь просачиваются образы. Клац сообщает, что ему нравится. Новое тело ощущается сильным, быстрым, мощным. Он хочет бегать. Охотиться. Драться. Он хочет показать бурым, кто здесь главный.— Нет, — говорю я вслух. — Никаких драк.Клац разочарованно щёлкает клешнями и приседает на брюшко. Как щенок, которому не дали погрызть тапки.— Обалдеть, — выдыхает Цыпа. — Можно его погладить?— Не сейчас, — вздыхаю я.Матка бурых наблюдает за всем этим. Её глаза переливаются, и я буквально кожей ощущаю её любопытство.— Федя, — говорю я не оборачиваясь. — Объясни ей, что это была случайность. Никто не нападал.Мы возвращаемся к переговорам. Это по-прежнему трудно — концепция сотрудничества даётся матке с таким скрипом, будто она пытается решить математическую задачу без знания цифр.Клац сидит рядом со мной — большой, обновлённый, довольный. Бурые воины поглядывают на него с опаской: ещё бы, только что был краб, а теперь вон какой лось.И, наконец, мы добиваемся прогресса. С трудом, но матка понимает, о чём мы твердим последние несколько часов.— Господин, — Фёдор оживляется. — Она говорит… она хочет попробовать.— Что именно?— Торговлю. Она предлагает обмен. Мы даём им металл, а они дают нам макры и кислоту.Макры и кислота. В самый раз. Особенно меня интересует кислота — думаю, Лев и мастер Глеб будут рады с ней поработать.— Условия? — спрашиваю я.— Для начала так. Она говорит — маленький обмен, чтобы попробовать. Если получится — можно будет больше. Не только макры и кислота. Другое.— Что другое?— Она не уточняет. Просто «другое», — пожимает плечами Федя.Я киваю. Это лучшее, на что можно было рассчитывать.Мы заключаем мирный договор. Не на бумаге, само собой — устно, на честном слове. Я обещаю доставить первую партию металла в течение нескольких дней. Матка обещает отвести армию и прекратить атаки на наших союзников.Обмениваемся заложниками. Это моя идея — союзные муравьи лучше понимают такое, чем концепцию доверия. Группа чёрных уходит с бурыми в их тоннели. Группа бурых отправляется в город чёрных.Бурые отводят армию. Матка приказывает — и сотни муравьёв снимаются с позиций и уходят вглубь Изнанки. Земля дрожит от топота лап, а я стою и смотрю, как отступает сила, которая ещё вчера могла уничтожить наших чёрных друзей.Котов появляется минут через двадцать — грязный, потный, с молотом из молний в одной руке и оторванным муравьиным усиком в другой.— Ну что, Сева? — орёт он ещё издалека. — Мы тут рубимся, как проклятые, а ты, говорят, дипломатию разводишь?— Уже развёл, — отвечаю я улыбаясь. — Война закончилась.Он подходит ближе, оглядывает разбегающихся бурых и присвистывает.— Обалдеть. Кто бы мог подумать, что войнушка закончится именно так. А я, честно говоря, думал, порубаю шестилапых как следует.— Хорошо, что всё закончилось миром, — говорю я.Ярослав хлопает меня по плечу — так, что я чуть не улетаю в стену от неожиданности.— Конечно, хорошо! Побить монстров я, и в других Изнанках могу. А торговать не с каждыми получится, да ещё и такими уникальными товарами. Так что ты молодец, Сева! Теперь у нас целых две муравьиные цивилизации в партнёрах. Ты вообще понимаешь, что это значит?— Понимаю. Это значит, что нам нужно много металла.— Добудем! — Котов задорно смеётся. — Ради такого дела я и сам копать пойду!Обратный путь через портал занимает секунды. Ира открывает его прямо из командного пункта, и мы выходим в поместье — уставшие, пропахшие муравьиной кислотой, но живые и, что важнее, с победой.Клац идёт рядом со мной. Его новые шипы царапают косяки, слуги шарахаются, Евграфыч аж поднос роняет. Я делаю пометку в голове: найти Клацу отдельное помещение побольше. Хотя бы сарай для начала.Я иду в гостиную, а там — Оля. Вот это да! Когда вернулась?Она стоит посреди комнаты с огромными глазами. Бледная, взволнованная, с папкой в руках. Увидев меня, она срывается с места и влетает в меня, чуть не сбивая с ног.— Сева! Сева, я такое нашла! Ты не представляешь!— Тише, тише, — я придерживаю её за плечи. — Успокойся. Что случилось?— Я была в архиве! И туда пришёл Щеглов! Сам, лично! Рылся в документах столетней давности!— И ты, конечно, осталась посмотреть, что он искал, — качаю головой и хочу сказать, что нельзя рисковать собой.— Конечно! — Ольга выпаливает это с такой интонацией, будто иного варианта и быть не могло. — И я нашла кое-что, Сева. Это… Ты должен это прочитать. Теперь этому извращенцу-губернатору точно конец. У нас на него компромат, который… В общем, такого компромата не было ни на кого в истории Крыма!Она протягивает мне папку. Я беру её, чувствуя, как внутри просыпается холодное предвкушение.— Ну, давай посмотрим, что там такого скрывает Щеглов…

Сажусь за стол в кабинете и раскрываю папку.

Оля стоит рядом, переминается с ноги на ногу, кусает губу. Ждёт моей реакции. Я вижу её волнение — она буквально дрожит от нетерпения.

Читаю.

Первый документ — земельный реестр. Старый, столетней давности, с выцветшими чернилами и полуистёршимися печатями. Но записи — разборчивые. Имена, даты, участки. И пометки на полях — свежие, сделанные синей ручкой. Почерк аккуратный, мелкий, видимо Щеглова.

Губернатор не просто хранил эти бумаги — он с ними работал. Сопоставлял, отмечал, выстраивал цепочки. Мне предстоит разобраться, что это за махинация такая.

Беру второй документ, третий, четвёртый — последний совсем новый, буквально два года назад участок отошёл не пойми кому.

Схема вырисовывается схожая. Чем дальше читаю, тем шире улыбка на моём лице. И тем холоднее становится внутри от предвкушения. Кажется, моя Оленька нарыла что-то весьма стоящее, и совсем не такое безобидное, что мы уже раскопали. Если всё подтвердится, выкрутиться у Щеглова не получится.

— Ну? — не выдерживает Оля. — Что там? Я правильно поняла, что это важно?

— Да, солнце, — говорю, не отрывая глаз от бумаг, — За это наш губернатор будет готов на всё. Он годами переписывал земельные участки. Проводил разные схемы. Десятки наделов, оформленных через подставных лиц, через несуществующих наследников, которые объявились спустя восемьдесят лет, например. Внезапно всплывали фиктивные завещания. И каждая сделка проходила через его канцелярию, с его подписью и его печатью.

— Это же чистейшее мошенничество. Как ему удалось?

— Это не просто мошенничество, а в особо крупных размерах. Причём системное, растянутое на десять лет. Тут на каторгу хватит, а не просто на отставку.

Но… Я откладываю бумаги и задумываюсь. Щеглов приходил в архив и забрал две папки. Те, что стояли рядом. А значит, в тех папках — информация ещё интереснее. Может, имена покупателей. Может, суммы. Может, связи с теми, кого я пока даже не подозреваю. Султан? Пересмешников? Кто-то из столицы?

То, что Оля нашла — это верхушка айсберга. Достаточно, чтобы утопить губернатора. Но то, что он забрал — это, видимо, ключ ко всей сети. Ну ничего, для начала этого хватит.

— Сева? — Оля заглядывает мне в лицо. — О чём задумался?

— О том, что Щеглов забрал с собой самое ценное. Эти бумаги — крепкие доказательства, но скорее всего существуют ещё более серьёзные улики. Те, что он унёс.

— Значит, мало?

— Нет, достаточно. Тут хватит и на комиссию, и на прессу, и на суд, — улыбаюсь. — Ты умница. Я серьёзно, Оль. Ты сделала больше, чем целая команда следователей.

Она краснеет. Отводит глаза, теребит край рукава.

— Но, — добавляю я, и мой голос становится жёстче. — Больше никакого архива в одиночку. Ты понимаешь, что было бы, если бы Щеглов тебя заметил?

— Понимаю, — кивает она тихо.

— Я серьёзно, Оль.

— Я тоже серьёзно! — она резко поднимает голову и топает ножкой. — Я не буду отсиживаться, пока все рискуют своей жизнью.

Смотрим друг на друга. Потом — оба улыбаемся. Ладно, я же не идиот и понимаю, что влюбился в неё именно за ещё отвагу и поддержку, которую она мне оказывала с первых дней моего появления в этом мире.

— Сева, — говорит она, присаживаясь на край стола. — Я хочу попросить кое о чём. Мне нужно съездить в Керчь.

— Зачем?

— Одна из бывших стажёрок Щеглова — та, что уехала из Симферополя после работы с ним, живёт там. Я нашла её адрес. Хочу поговорить с ней. Для Ларина.

Думаю. Керчь далеко. И Оля без охраны — это не вариант, учитывая всё, что происходит.

— Хорошо, — говорю. — Но с охраной. Толик и двое гвардейцев. Без обсуждений.

— Договорились, — она целует меня в щёку и уходит.