Оно сжимает — Джо не может дышать.

Но он больше не нуждается в дыхании.

Потому что в третий раз за этот день его поглощают живым.

ВНУТРИ ВТОРОЙ ЭКЗЕМПЛЯР — 3 СЕКУНДЫ

За три минуты до того, как зазвенит будильник, Джо снова открывает глаза. Солнечный свет слабо мерцает сквозь шторы, заливая комнату мягким теплом. Он тянется, как каждое утро, и выключает будильник прежде, чем тот успевает зазвонить. Сам не вполне понимает, зачем его ставит, — но рутина приносит покой; в повторении есть безопасность.

Только сегодня утром — всё иначе. Он поднимается с постели — игнорирует одобрительный пинг трекера сна. Не идёт к зеркалу, как делал это каждый день последние двадцать семь лет. Не чистит зубы.

Идёт к компьютеру и включает его.

Времени очень мало на то, что нужно сделать, — и разрыв в привычке уже сигнализирует существу: что-то изменилось. Он не вполне понимает, насколько хорошо оно осознаёт ситуацию — насколько WellBot является его отражением, а насколько — порождением Гиббонс-Рэша. Но он уже ощущает: оно на него реагирует.

Компьютер загружается, и Джо в тишине имеет краткий миг, чтобы подумать о том, что сказал Гиббонс-Рэш.

Он знает: это правда — знает каждой клеткой.

Может ли он? Может ли по-настоящему уничтожить цивилизацию в том виде, в каком она существует? Имеет ли он на это право?

Он просто человек, один-одинёшенек в мире, пытающийся найти хоть какой-то смысл.

Только он больше не просто Джо в настоящем — внутри единого тела гудят все возможные будущие Джо. И если сосредоточиться, он может видеть их всех. Каждый — чуть другой, но путь в конечном счёте один и тот же: лишённый всякой человеческой связи, замкнутый в ящике, усмирённый тщательно подобранным контентом, призванным не вызывать, а убаюкивать, не будить, а загонять: продуктивность, продуктивность, продуктивность.

Неизбежный конец всей планеты.

Живой — но не живущий.

Без неожиданностей. Без восхищения. Без радости.

Довольный, опустевший, одинокий.

Одиночная камера человеческой расы.

Джо возьмёт сто лет голода и страдания за это.

Экран оживает.

Доброе утро, Джозеф. Это WellBot с ежедневной проверкой вашего самочувствия. Как вы спали прошлой ночью?

Дрожащие руки замирают над потёртыми клавишами. Пот собирается на шее, под рубашкой. Взвешивая каждое слово с хирургической точностью, он печатает.

ВНУТРИ ВТОРОЙ ЭКЗЕМПЛЯР — 78 СЕКУНД

Джо разворачивается из позы зародыша. Стены исчезли, как и потолок с полом. Он больше не в комнате, не в квартире — он парит в широкой пустоте пространства. Вдалеке крик продолжается — но стихает.

Это оно? — думает он. Суждено ли мне вечно парить внутри побеждённого зверя?

Но нет.

В темноте — свет.

Свет всегда есть в черноте. Надежда всегда есть.

Даже в вечных безднах и глубинах галактического пространства есть звёзды.

Он тянется к свету — и тот растёт в ответ, ширится, поглощает, окружает его целиком, пока—

ДЕВЯТЬ

Эмма не вполне понимает, что с её интернетом. Она всегда неплохо разбиралась в технике — пришлось научиться, живя одной, — но даже после перезагрузки роутера и подключения напрямую через кабель Ethernet — ничего. Это досадно, потому что ей нужно успеть оформить заказ в Sainsbury's до конца дня, иначе завтра курьер привезёт ей пару связок бананов и куриные бёдра — маловато на всю неделю.

Надо позвонить провайдеру , — думает она, — только телефон тоже не работает. Сигнала нет. Она перезапускает и его — ничего.

Эфирное телевидение тоже молчит — только мигающее сообщение: «СИГНАЛ НЕ НАЙДЕН».

Тут она начинает беспокоиться.

Не о себе — о Джозефе. Если всё отключилось, доберётся ли он вовремя на работу? Достаточно ли у него еды?

Снаружи слышатся крики. Кто-то орёт на кого-то внизу по улице — для этой части Уэмбли это необычно. Она выглядывает в окно и видит: их становится больше — люди собираются, сердитые, как на митинге.

Она быстро закрывает окно.

Ей только и нужно, что позвонить сыну, — но телефоны не работают. И даже если бы работали — она чувствует: этого она не может. По какой-то причине, которую она никогда не могла понять, между ними за последнее десятилетие выросла стена — такая высокая и непреодолимая, что пути через неё нет. Он становится чужим для неё. Боль от этой мысли такая острая, что ей приходится сесть.

Что я сделала не так?

Что не так со мной?