Крики на улице становятся громче, она задёргивает шторы. Ей уже по-настоящему страшно — потому что она не понимает, что происходит, и никто не может ей объяснить. Можно спросить соседей — милую польскую семью рядом, — но мысль о том, чтобы выйти на улицу, наполняет её ужасом.

Звонит дверной звонок — она вскакивает.

Она хочет достать телефон и проверить камеру на двери — и вспоминает: интернет не работает.

Осторожно подходит к двери — останавливается за ней, ждёт.

Звонок звенит снова.

А потом — самый сладкий звук, который она могла бы услышать.

— Мам? Мам, ты здесь?

Она распахивает дверь — и перед ней стоит сын, улыбающийся.

По-настоящему. Искренне. Улыбающийся.

Когда она в последний раз видела его улыбку? Она почти не знает, что делать.

Но это не важно — потому что он делает большой шаг вперёд и обнимает её, крепко и близко, как никогда прежде.

Она не знает, сколько это длится, — но не хочет, чтобы заканчивалось. Пусть мир рухнет — судя по крикам снаружи, так оно и есть. Ей всё равно. Она просто не хочет, чтобы он отпускал.

Но в конце концов — потому что она беспокоится — она говорит:

— Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно было тебя увидеть, — говорит он — не отпуская. — Я был… потерян.

Искренность этого признания слишком велика. Старый инстинкт берёт верх — она осаживает его:

— Не выдумывай, Джо. Ты уже давно не нуждаешься в своей старой маме.

Он отстраняется от объятия и смотрит прямо ей в глаза.

И когда он говорит — говорит от сердца.