— Ознакомьтесь и подпишите.

Я быстро пробежала глазами по листочку, делая вид, что читаю, а потом наспех расписалась.

— Я могу идти?

— Нет, — отозвался Морозов, — Выпиши еще на ее имя повестку на дачу показаний под мое имя. На завтра в 12:00.

Следователь не стал ничего спрашивать. Я опустила взгляд и сжала кулаки. Снова эта обида. Тяжелая, обжигающая, беспощадная начала подниматься внутри. Что же, ладно, это лучше, чем ярость.

Принтер снова ожил. Следователь протянул мне две небольшие бумаги.

— Одну подпишите, вторая для вас.

Я поставила свою подпись и встала.

— Теперь все? — я решилась поднять взгляд на Морозова.

— Да, завтра жду.

— Хорошо, товарищ следователь. — сказала я, уже открывая дверь, и чувствуя, как обида становится все больше и больше.

Сев в ту же машину, я поехала домой. Он думает, что я сломаюсь, что я расскажу. Только он не понимал, что я уже почти сломалась. Я жила такой тихой, спокойной жизнью, а теперь была вынуждена разрываться между физической болью, голосами в голове, приходами ночных гостей, вниманием полиции и борьбой с силой. Словно сама судьба подкидывала мне одно испытание за другим, проверяя на прочность.

Чертова эмпатия. Как я была права, когда жила в своей раковине одиночества, не испытывая к людям ровным счетом ничего. И мне было плевать, что это кому-то не нравится. Главное, нравилось мне, было хорошо и спокойно и… безразлично.

Сразу перед глазами всплыло воспоминание, как Кирилл приходит в день моего рождения с одной красной розой в целлофане и преподносит с таким видом, будто кладет мне под ноги целый мир. Я благодарю, а ему не нравится эта реакция. Он сразу начинает срываться, кричать на меня:

— Ты бесчувственная! У тебя вообще нет никаких эмоций! Как ты живешь вообще?!

Но и на эту реплику я не реагирую. Пусть орет, мне-то что. Он знал, на ком женится, но его моя холодность не остановила. Думал, что изменит меня, что брак повлияет на мое восприятие мира. Дурак. Так и не изменил, и в итоге ушел, не дождавшись от меня эмоций. Вот бы сейчас он порадовался. Наверняка посчитал бы это своим достижением.

Вернувшись домой, я заказала еду и провела остаток дня за работой. Странным образом это успокаивало, заставляло думать, что я еще являюсь ячейкой общества. Потом отписалась начальнику, что следующие две недели на больничном, но работу по возможности буду выполнять дома. Шеф снова согласился. Я потеряла машину, самообладание и контроль над собой, но хотя бы пока сохранила работу. Эта маленькая, но дурацкая победа вызвала у меня небольшую радость.

Перед сном я держала телефон в руке, на открытой переписке с Морозовым. Пальцы уже печатали сообщение «Козел», но потом стерли. У них на меня все равно ничего нет. Пусть допрашивает, раз так хочется, пусть продолжает биться в закрытую дверь, раз больше дел нет. С этой мыслью я убрала телефон и уснула.

13

Утром я снова проснулась с дикой головной болью. Время показывало уже десять утра, но я не могла поднять голову с подушки. Если не я явлюсь в участок, то он точно поймет, что я скрываю что-то.

С трудом встав через разрывающую головную боль, я сразу выпила таблетку. Через силу умылась и собралась. Головная боль не проходила. Мозг били тысячи молоточков, так монотонно и противно, что я чувствовала, как он пытается избавиться от пытки, выдавив глазные яблоки.

Когда на часах было уже 11:30, я вышла из дома. Долго думала — вызвать такси или поехать самой, и выбрала второе. Чужие эмоции сейчас меня наверняка добьют, и голова взорвется прямо в машине. Я поехала медленно, стараясь не шевелить головой и реже дышать. Мне повезло, что был день, и дороги были относительно пустыми.

К участку я подъехала ровно в 12:00, ощущая, что голова стала чуть легче, но все равно еще болела. Зашла внутрь, отдала паспорт и назвала цель визита.

Ко мне вышел молодой полицейский лет двадцати, очень хорошенький на внешность. Его миловидное лицо походило на детское, и он наверняка пользовался вниманием у девушек. Он проводил меня в кабинет, который очень походил на комнату допросов в фильмах. Одинокий стол, три стула. На треноге стояла камера. Не хватало только зеркала. Воздух тяжелый, спертый, пропахший чужими страхами и признаниями.

Я села на одиночный стул, мысленно готовясь к разговору. Через минут пять в кабинет зашел Морозов и еще один полицейский. Весь его вид говорил о том, что он питается признаниями, и к тем, кто приходит в эту комнату, испытывает дикое отвращение. На лице презрение, даже раздражение, молодое лицо усыпано морщинами возле глаз и губ. Но я уцепилась глазами за его белую рубашку, которая была неправильно застегнута и пропущена одна пуговица. Злой и неряшливый.

— Воронова Ольга Павловна, — прочитал полицейский, открывая мое дело. — Зачитать вам ваши права?