Шрифт:
«И имя в струю», — Иван понял, что вечер не потерян.
Он стал внимательно присматриваться к ней. Не очень-то высокая прическа по-современному уложенных волос хорошо дополняла слегка удлиненное узкое лицо с прямым носом и тонкими губами. Восточный, формы миндального ореха разрез глаз, орехового же цвета, придавал им особую выразительность и в тоже время незащищенность, что ли.
Подружка ее, хохотушка Наталья, быстро разделила мужскую половину столика по профессиональной принадлежности — Иван-моряк и Иван-горняк, а потом и вообще опустила имена.
«Хорошо не дурак, — сострил новый знакомый Сабанеева.
«Но я не горняк, а геолог», — вмешался Сабанеев. — Как говорят в Одессе, это две большие разницы».
«Но горняки глубже берут, а нам того и надо», — рискованно отпарировала Наталья.
«А ты еще та штучка, — подумал Иван и ответил: — Что ж, готов переквалифицироваться, чтоб угодить дамам».
Наталья залилась поощрительным смехом, а потом стала что-то оживленно обсуждать с моряком. Татьяна в разговор не вмешивалась, украдкой наблюдая за геологом.
«Так, — подумал тот. — Между парами наметилась дистанция, симпатии определились, что дальше?»
И тут, словно отвечая на его вопрос, грянула музыка. Какой-то лощеный певец манерно затянул с эстрады ресторана популярную песню «Синий туман».
Сабанеев, несколько церемонно, пригласил Татьяну, они вошли в круг танцующих, и оттого, как она доверчиво прижалась к нему, от запаха ее волос, духов, от взгляда, разрешающего все, Иван потерял голову.
Словно угадав его желание, оркестр весь вечер играл танго, все тот же «Синий туман», что-то из «Ласкового мая», «Миража», почти без перерыва, по денежным просьбам разгоряченных посетителей.
Так и провели они весь вечер в танце, в обнимку, мало разговаривая и лишь урывками возвращаясь к столику, чтобы выпить воды, так как в зале становилось очень уж душно. Их соседи по столику ворковали как голубки, не обращая на них внимания, и видно было по всему, что набирать сил перед рейсом, вернее, растрачивать их, новый знакомый Сабанеева будет явно не дома.
Наконец оркестр замолчал, и официанты дали понять, что дорогим гостям пора расходиться. Геолог и моряк попрощались крепким рукопожатьем, Гордеев пожелал два фута под килем, приняв просьбу найти то, что не терял. Подруги расцеловались в щечки и Наталья при этом подмигнула Сабанееву, мол, не теряйся. Выйдя на свежий воздух, пары разошлись в разные стороны.
Ночь была прохладная, небо усеяно звездами, которые далеко впереди словно сливались с линией фонарей, вдоль которых медленно шли Иван и Татьяна. Ивану пришли на ум строчки из блоковской «Незнакомки», и он продекламировал фрагмент:
И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль.«Красиво, — сказала Татьяна. — Это чьи?»
«Да так, одного крупного символиста Серебряного века», — небрежно сказал Сабанеев, словно недавно пил с ним на брудершафт. Татьяна внимательно посмотрела на него и ничего не ответила.
«А вот послушай еще», — предложил Иван:
Оркестр затих, погасли свечи, Вдали исчез последний звук, И ласково струился вечер На локоны и стебли рук.«А это тоже Серебряный век?», — несколько насмешливо спросила Татьяна.
Иван смутился, покраснел — хорошо ночью не было видно — и промямлил:
«Так, пришло на ум, к случаю — словно о нас написано».
Несколько минут шли молча. Потом спросил: «Не понравились?».
Стихи были его. Он сочинил их, когда они кружили в танце, нараспашку удивившись этому сам.
«По сравнению с Блоком, конечно, так себе, но заморочить голову восторженной дурочке можно». Татьяна произнесла это как бы в задумчивости и на это раз без насмешки. Сабанеев решил, что хватит на сегодня прекрасного, в смысле поэзии, и пора переходить на прозу.
Подошли к последней из пятиэтажек, вытянувшихся в линию, вдоль крутого склона.
«Вот мой дом, — произнесла Татьяна и неожиданно с волнением зашептала: — Ты постой тут минут пять, подожди, я поднимусь, а там видно будет. Хорошо?»
Он не понял, почему она шепчет, но на всякий случай просто молча кивнул, и она исчезла в подъезде. Стало прохладно, и Иван поежился, так как был в одной рубашке.
«Черт те что. Опять смеется, что ли?»
Но нет. Скрипнула балконная дверь на четвертом этаже, и тихий голос позвал его, назвав номер квартиры.