— Конечно. А как ещё говорят женщины, которым изменили?

— Я просто хочу, чтобы ты не настраивала детей против отца.

Я засмеялась.

И смех мой ей, кажется, не понравился.

— Не волнуйтесь. Ваш сын отлично настраивает детей против себя сам.

— Вера…

— Нет, это вы послушайте. Я двадцать лет была ему женой. Не мешала видеть детей. Не устраиваю сцен при них. Не поливаю его грязью. Но если вы позвонили, чтобы мягко намекнуть, что где-то тут есть и моя вина, то лучше не продолжать.

Свекровь вздохнула.

— Мужчины не уходят просто так.

Вот оно.

Я даже не удивилась. Ждала, наверное.

— Тогда пусть ваш сын составит официальный перечень причин, по которым можно оплодотворять любовницу, и пришлёт мне по почте, — ответила я очень ровно. — А до тех пор давайте без народной мудрости.

И положила трубку.

Руки тряслись.

Матвей, стоявший в дверях кухни, сказал только:

— Красиво.

Я повернулась.

— Давно стоишь?

— С «мужчины иногда совершают ошибки».

— Подслушивать нехорошо.

— А бабушке говорить хрень — хорошо?

Я фыркнула.

— Тоже верно.

Он подошёл к холодильнику, достал сок, налил себе в стакан.

— Папа звонил, — сказал как бы между прочим.

— И?

— Спрашивал, как я.

— А ты?

— Сказал: «Нормально, если не считать того, что ты идиот».

Я уставилась на него.

— Матвей!

Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло удовлетворение.

— Что? Я был вежлив.

— Это не вежливо.

— Зато честно.

Я хотела отругать. Правда. Надо было. Но сил на педагогически правильную реакцию не нашлось.

— Он всё равно твой отец.

— К сожалению.

И ушёл наверх, оставив меня на кухне с ощущением, что дети взрослеют иногда не годами, а одним чужим предательством.

Ночью я снова вышла к кусту.

Фонарик с веранды мягко освещал палисадник. Почва тёмная, влажная. Листьев ещё нет, только почки. Но живые. Упрямые.

Я стояла и смотрела на них долго.

Потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за эти недели думаю не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.

Не с кем.

Не ради кого.

А именно как.

Эта мысль была ещё крошечной, страшной, почти болезненной. Но уже другой. Не про спасение руин. Про строительство.

Я не знала тогда, что вместе с ней во мне зарождается ещё кое-что.

Не просто злость.

Не просто обида.

А очень тихое, очень точное желание однажды заставить его почувствовать то же самое.

Не словами.

Не скандалом.

И нет, я ещё не называла это местью.

Но семя уже легло в землю.

На первое судебное заседание мы пришли как чужие люди, которым по ошибке выдали общее прошлое.

В коридоре пахло пылью, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на пластиковых стульях, листали документы, разговаривали вполголоса, кто-то ругался в телефон, чей-то ребёнок ел печенье и крошил на пол. Мир разводов, долгов и алиментов — унылый, приземлённый, без музыкального сопровождения.

Вера пришла раньше.

Я увидел её сразу, ещё с лестницы. Тёмное платье, собранные волосы, папка с документами на коленях, лицо спокойное до той степени, которая уже выглядит как форма защиты. Она не поднялась мне навстречу. Не вздрогнула. Только посмотрела — коротко, прямо, будто отмечая: да, явился.

И всё.

Ни одной лишней эмоции.

От этого мне стало хуже, чем если бы она демонстративно отвернулась.

— Привет, — сказал я, подойдя.

— Здравствуй.

Официально. Почти чужим голосом.

Я сел через одно кресло.

— Как дети?

Вопрос прозвучал убого. Я понял это сразу. Как будто других тем у нас больше нет и быть не может. Хотя, наверное, так и было.

— Нормально.

Я чуть не усмехнулся.

Моё же слово. Возвращённое мне, как пустая консервная банка.

— Глеб кашлял вчера? — спросил я.

Она на секунду прикрыла глаза.

— Андрей, давай не будем играть в семейную планёрку перед разводом.

Я замолчал.

В коридоре кто-то громко засмеялся. Потом хлопнула дверь кабинета. Жизнь продолжала быть непристойно обычной.