Муж вошёл в дом так, словно не приехал домой, а на пять минут забежал в чужую приёмную между двумя совещаниями.

— Привет, — бросил он, не глядя толком ни на меня, ни на детей.

— Папа! — Глеб сразу повис у него на руке.

— Осторожно, Глеб, я устал.

Не грубо. Но резко.

Я подняла глаза.

Андрей был раздражённый, осунувшийся, будто плохо спал. Галстук сбился набок, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, на висках темнели влажные пряди. Телефон он держал в руке так, словно боялся выпустить хоть на секунду.

— Привет, — повторила я уже тише. — Ты поздно.

— Пробки.

Он наклонился к Глебу, чмокнул его куда-то в макушку, хлопнул Матвея по плечу. Меня поцеловал в щёку вскользь, воздухом. Не муж, а плохо настроенный автомат с заученным набором движений.

Телефон коротко завибрировал.

Андрей посмотрел на экран так быстро, что это движение почти невозможно было уловить. Почти. Но я уловила. Как и то, как мгновенно изменилось его лицо — не выражение даже, а какая-то внутренняя собранность. Как будто он весь подобрался вокруг одного-единственного сообщения.

Он сбросил вызов.

— Руки мойте, ужин через десять минут, — сказала я в пространство кухни, но смотрела только на него.

— А у нас что? — спросил Глеб.

— Сюрприз, — ответила я машинально.

Телефон снова завибрировал.

Андрей раздражённо выдохнул и сунул его экраном вниз на подоконник.

— Кто там у тебя такой настойчивый? — спросила я как можно ровнее.

— Работа.

— В девятом часу вечера?

— Представь себе, люди иногда работают.

Тон был обычный. Даже слишком обычный. И всё же что-то в нём царапнуло. Не смысл слов — манера. Человек, который не врёт, не защищается раньше времени.

— Я не спорю, — ответила я. — Просто спросила.

— Вера, давай без этого, а? Голова трещит.

Матвей поднял глаза от телефона. Очень быстро посмотрел на отца. Потом на меня. И снова в экран. Но я успела заметить это движение — короткое, взрослое, настороженное.

Дети чувствуют ложь раньше слов.

За ужином Андрей почти не ел. Всё время смотрел в телефон, хотя старался делать это украдкой. Глеб рассказывал про жука, про динозавра, про то, как Арчи пытался залезть в песочницу, Матвей что-то отвечал односложно, я поддерживала разговор за троих, а между тарелками, вилками, детскими голосами и привычным домашним шумом сидело что-то ещё. Невидимое. Осторожное. Но уже вполне материальное.

Как сквозняк в закрытой комнате.

— У Матвея в субботу тренировка, — сказала я, когда пауза стала слишком очевидной. — Если успеешь, можешь отвезти?

— Посмотрим.

— Мы договаривались, что в эту субботу ты свободен.

— Значит, планы поменялись.

— У тебя в последнее время всё время что-то меняется.

Он поднял на меня глаза. Медленно. Устало. С тем злым терпением, с которым люди смотрят на помеху.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Я просто пытаюсь понять, как нам жить дальше, если ты постоянно на телефоне и тебя нет дома даже когда ты дома.

— Началось, — тихо сказал он.

— Что началось?

— Вот это. Допросы. Претензии. Обиженное лицо.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тонкую струну.

— Я, по-твоему, устраиваю допрос?

— А что это тогда?

— Разговор с мужем.

— Ну так говори по существу.

Матвей встал из-за стола.

— Я поел.

— Сядь, — резко сказал Андрей.

— Зачем? Чтобы послушать ещё?

— Матвей.

— Да ладно, пап. Не напрягайся. У тебя же работа.

Эта последняя фраза прозвучала так ровно, что можно было не заметить яда. Но Андрей заметил. Я тоже.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, — сказал он.

— А в каком? В твоём?

— Матвей! — вмешалась я.

Сын пожал плечами и ушёл, не хлопнув дверью только потому, что за последние месяцы научился злиться тихо.

Глеб переводил взгляд с меня на отца, ничего толком не понимая, но уже чувствуя, как портится воздух.

— Пап, а ты завтра со мной машинку починишь? — спросил он осторожно.

Андрей моргнул, словно только сейчас заметил младшего сына.

— Завтра? Не знаю, сынок. Посмотрим.

«Посмотрим». Ещё одно слово, которое разрушает дом не хуже кувалды. Особенно если говорить его ребёнку.

Телефон снова загудел.

Андрей схватил его и резко поднялся.

— Я отвечу.

— За столом? — спросила я.

— Это важно.

Он вышел на веранду, прикрыв за собой дверь не до конца. Я сидела, не двигаясь, с ложкой в руке, и смотрела на его спину сквозь стекло. На то, как он сначала говорит коротко и зло. Потом отворачивается. Потом проводит ладонью по лицу. Потом начинает шептать.