— Потому что если дети переезжают в новый дом, у них должно быть ощущение, что о них подумали.

Мне бы хотелось сказать, что именно в этот момент я и начала по-настоящему опасаться. Не сделки. Не суда. А того, что этот человек, кажется, умел быть внимательным там, где я уже давно не ждала ничего, кроме формальностей.

Это очень опасное качество в мужчине.

Особенно если женщина устала.

Мы спустились вниз обсуждать контракт. Марина Сергеевна — спокойная, доброжелательная женщина лет пятидесяти с видом человека, который пережил всё и теперь оценивает людей не по словам, а по тому, как они ставят чашку на стол, — принесла чай, сырники, ягоды и фрукты.

Степан моментально принял сторону дома.

— Я останусь здесь, — объявил он, уминая второй сырник.

— Нет, — сказала я.

— Почему?

— Потому что сначала взрослые договорятся.

— Но я уже договорился с сырниками.

Виктор опустил глаза в чашку, и я ясно увидела: он сдерживает смех.

— Хорошо, — сказала я сухо. — Когда начнётся судебный процесс между мной и творогом, ты будешь свидетелем.

Захар фыркнул.

Маленькая победа.

Потом мы перешли к делу.

Контракт был отпечатан в толстой папке. Я читала внимательно. Очень внимательно. Местами даже подозрительно щурясь, как будто между строк могло прятаться “и ещё вы обязаны раз в неделю улыбаться совету директоров и родить наследника без лишних разговоров”.

Но нет.

Всё было чётко. Финансовые условия, конфиденциальность, срок, жильё, право на расторжение. И мои пункты тоже были внесены. Про детей. Про отсутствие физической близости без согласия. И особенно тот, от которого у меня на секунду перехватило дыхание:

В случае физической агрессии со стороны Виктора Соболева по отношению к детям договор расторгается немедленно, с выплатой компенсации в размере десяти миллионов рублей.

Я подняла глаза.

— Вы и это включили.

— Вы просили серьёзные гарантии.

— Большинство мужчин на вашем месте оскорбились бы.

— Большинство мужчин на моём месте меня мало интересуют.

— Скромность вам к лицу.

— Это не скромность. Это статистика.

Я снова опустила взгляд в текст. И вдруг поняла, что мне страшно.

Не потому, что условия плохие. Как раз наоборот.

Потому, что когда невозможное начинает выглядеть разумным, очень легко не заметить момент, в который ты уже зашёл слишком далеко.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно.

— И обсудить это с детьми.

— Разумеется.

Он всё время отвечал вот так. Спокойно. Без давления. И это, как назло, делало его ещё опаснее. Если бы он хоть раз попробовал нажать, поторопить, уязвить — мне было бы проще выставить его вон из собственной головы.

Но он не делал ничего удобного для моей обороны.

Когда мы уже собирались уходить, Степан вдруг спросил:

— А у вас есть собака?

Я застыла.

Виктор — тоже. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Нет, — сказал он.

— Жаль. Я бы хотел собаку.

— А я бы хотел яхту, — мрачно заметил Захар. — Но жизнь полна разочарований.

— Удивительный у вас семейный оптимизм, — сказал Виктор.

— Это наследственное, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Воздух был холодным, пахло мокрой землёй и соснами. Я уже собиралась попрощаться, когда Степан вдруг обнял Виктора за ногу. Просто так. Без предупреждения. Как умеют только дети — молниеносно и в самое неудобное для взрослых место души.

Я увидела, как Виктор застыл.

Секунда. Другая.

Потом очень осторожно, будто имеет дело с хрупким прибором, он положил ладонь Степану на макушку.

— Спасибо за инспекцию, — сказал он.

— Кеша сказал, что ты нормальный, — сообщил Степан.

Я закрыла глаза.

Ну всё. Теперь точно конец.

Потому что если в сделку уже вовлечён пластмассовый динозавр как моральный арбитр, назад дороги, видимо, нет.

Я понял, что попал, в тот момент, когда мальчик по имени Степан обнял меня за ногу, а я вместо нормальной взрослой неловкости почувствовал что-то совсем другое.

Не умиление даже. Хуже.

Тепло.

Настоящее, быстрое, как удар под дых, тепло, к которому я оказался совершенно не готов. Дети вообще опасны именно этим: они влезают в защитные конструкции без стука, без уважения к архитектуре личности и без малейшего интереса к тому, сколько стоила твоя эмоциональная броня.

Когда они уехали, дом стал казаться пустее, чем обычно.