Я посмотрел на каменную пластинку. Девятнадцать имён. Рядом с некоторыми были маленькие отметки, символы, которые я не сразу разобрал. Потом понял — это даты. Даты ухода.

— А те, кто не дошёл до ступени ядра? — спросил я. — Не все же становились настолько сильными.

— Не все. — Цао провёл большим пальцем по нижней части списка, где имена стояли теснее. — Были и те, кто оставался. Жёны, мужья, дети, которые пошли в культивации не так далеко. Обычные практики, закалка мышц, кожа, каналы. Крепкие люди, умелые, но без ядра. Они вели хозяйство. Растили детей. Чинили дома. Ковали, в конце концов. Мы же Горновые. Кузнечное дело у нас в крови, в буквальном смысле, род был основан молотом, и каждый из нас учился бить по железу раньше, чем ходить. Но их становилось всё меньше.

— Почему?

Цао посмотрел на меня. Не зло. Устало.

— А ты подумай. Долина, отрезанная от мира. Тридцать домов. Самые сильные уходят, потому что должны. Из оставшихся, те, кто поталантливее, тоже рано или поздно уходят, если дорастут. А те, кто не дорастёт, живут, стареют, умирают. Детей мало, потому что мало пар. Чужаков не берут, кровь Горновых, помнишь? Линия силы, и всё что с этим связано. Замкнутый круг. Каждое поколение меньше предыдущего.

Он замолчал. Сяо сидел тихо-тихо, обняв Бабая обеими руками. Мальчишка не перебивал, но я видел, что он слушает жадно, впитывая каждое слово, складывая в свою цепкую башку.

— Мой дед, Цао Юншань, — продолжил мастер, — был последним, кто ушёл. Ушёл пять лет назад. Ему было двести шестьдесят три года, и он выглядел моложе меня нынешнего. Перед уходом оставил мне письмо, которое я нашёл, когда вернулся. О том что долина теперь моя.

— Он знал, что вы вернётесь? — спросил я.

— Нет. — Цао покачал головой, усмехнувшись. — Он меня и выгнал, за то, что женился на городской. Отрёкся. По законам рода я перестал быть Горновым в тот день, когда Лин Шуай стала моей женой. Дед не одобрял. Не потому, что она ему не нравилась, видел он её всего раз. А потому что городская кровь, это примесь. Ослабление линии.

— И он был неправ, — сказал я, потому что не мог не сказать.

— Верно, — тихо согласился Цао. — Лин Шуай была сильнее любой женщины рода Горновых за последние три поколения. Талантливее. Упорнее. Но деду это было неважно. Кровь, или ничего. Тут так живут. Тут так жили всегда.

Он снова замолчал. Встал, подошёл к очагу, подбросил полено. Огонь зашипел, плюнул искрами, разгорелся ярче.

— А ваша сестра? — спросил я, прежде чем успел подумать, стоит ли.

Цао замер. Спиной ко мне, руки на каминной полке. Я увидел, как напряглись плечи под рубахой, мгновенно, словно кто-то дёрнул за струну.

— Гадёныш всё же рассказал? — спросил он ровно, не оборачиваясь.

— Син обмолвился. На воротах, при прощании. Сказал, что ему здесь не рады из-за какой-то истории с дочкой главы рода. Учитывая, что я только что услышал, вариантов, кем она вам приходилась, немного.

— Сказал он, значит. — Цао развернулся. Лицо было спокойным, но спокойствие это напоминало поверхность озера, под которой лежит каменистое дно и плавает что-то зубастое. — Да, Цао Мэйлин, и она же моя младшая сестра. На восемь лет моложе. Дикая.

Я сделал пометку в голове. Он же сказал, что гадёныш ушёл искать Дикую.

Он вернулся к столу, сел, но чай наливать не стал.

— Мэйлин была… другой. Не как я или дед, не как любой из Горновых. Мы все здесь тяжёлые и неподъёмные. Камень. Железо. Кровь самая тяжела. А она была как ветер в этой долине, знаешь, летом дует такой, тёплый, с запахом чабреца, и деревья шумят, и ты на секунду забываешь, что живёшь в каменной коробке между двумя хребтами. Вот это была Мэйлин. Лёгкая. Яркая. Смеялась громко, на весь двор, и дед морщился, говорил, негоже дочери рода визжать как базарная торговка. А она смеялась ещё громче. Ей было двадцать два, когда я притащил сюда гаденыша. — Цао усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Нам некуда было идти, сворованный летучий артефакт сломался в паре дней пути до ворот, а он был сильно ранен, и едва жил. Наш третий друг пропал, и некуда было деваться, кроме родного гнезда, чтобы зализать раны.

— Так они и познакомились. — утвердительно кивнул я.

— Мэйлин его выхаживала. — Цао кивнул. — Неделю. Потом он встал на ноги, а затем… — Он махнул рукой. — Ты знаешь Сина. Он умеет говорить так, что кажется, будто вокруг никого больше нет, только ты и он, и весь мир, существует только как фон к тому, что он тебе рассказывает. Мэйлин не устояла. Да и с чего бы ей устоять? Ей было всего двадцать два, а в долине находилось шестеро мужчин, из которых четверо старше пятидесяти, а двое — её братья.

— Двое?

— Я и Цзянь. Цзянь погиб позже. Другая история. — Он отрезал коротко, и я понял, что эту нить тянуть сейчас не следует.

Я представил себе картину. Цао Юншань, практик ступени ядра, глава рода с этими дурацкими законами и кровью. Открывает дверь. Видит чужака с дочерью. Нда, как сразу не убил?

— Дед не стал убивать. Он сделал хуже. Он выгнал их. Обоих. За ворота, с тем, что было на них надето. Без вещей, без денег, без оружия. Вычеркнул её имя из камня. Видел на пластинке, внизу, последняя строка? Там выбоина. Это след от её имени. Дед сточил его собственноручно, до гладкого камня, в ту же ночь.