Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне вполголоса бросил:

– Пойдем, поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.

Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор, как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа - десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.

Маленькая худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков двумя соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий полный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, то ли от смущения он постоянно тяжело отдувался, бухал, как паровоз, готовый к отправлению.

– Цуца - бух, бух - клянусь, не надо тебе здесь стоять!
– убеждал он ее.
– Потом поедешь в больницу и все сделаешь как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?

Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.

– Нестор Кантария, - представил мне его Епифанов.
– Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.

– Бедная женщина, - вздохнул Кантария и покачал головой.
– Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный...

Комната напоминала декорацию комнаты. Ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посредине, плюшевый мишка с бантом в углу дивана. "И мы не хуже других, - намекала обстановка, - и у нас все как у людей". Но холодно и неуютно показалось мне здесь, не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека. Квициния-старший, крупнокостный мужчина с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.

Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, и это имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа. Расспрашивать убитую горем женщину - это вам не бандитам руки выкручивать...

Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:

– Цуцунда, кем работал покойный муж?

– Крановщиком, - ответила она, поднимая глаза на фотографию.
– Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала.
– Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..

– Что, не справлялась с Зазой, да?
– участливо спросил Кантария.

– Почему не справлялась?
– удивилась она сквозь слезы.
– Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело... Пятнадцать лет парню. Так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку "Адидас" надо? Надо! Кроссовки - сто рублей!
– надо! При Нугзаре все было, в достатке жили.
– Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо.
– А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Через два дня вернул - не узнать. Все в царапинах, грязные. Я говорю: неси обратно. Пусть деньги возвращают. А у меня денег нет каждый день тебе новые кроссовки покупать.

– Отнес?
– поинтересовался Епифанов.

– Сама отнесла!
– гордо сказала маленькая женщина.
– И все сто рублей до копеечки получила!

– Скажи, Цуца, были у Зазы враги?
– наконец приступил к делу Кантария.

– Какие враги у парня в пятнадцать лет?
– удивилась она.

– А у вашей семьи, у Нугзара?

– Нет.
– Она покачала головой.
– Разве вы не знаете, Серго Каличава наш родственник! А с таким родственником разве враги могут быть?

– Что-то, если мне память не изменяет, Нугзар этого родственника не слишком жаловал, а, Цуцунда?
– спросил Кантария.

– Все равно, - упрямо ответила женщина.
– Родственник есть родственник.

– Помогает он вам?
– поинтересовался Епифанов.

– Помогает немного. Вот недавно купил Зазе магнитофон. Обещал моторку. Что он может? Сам только недавно пришел... оттуда...

– Это мы знаем, - со значением сказал Кантария и переменил тему: Ну, а друзья у Зазы были?

– Полный двор!
– грустно улыбнулась Цуца.
– С утра до вечера с друзьями во дворе. Приходит из школы - и туда.

– И чем они там занимались, во дворе?

– Кто их знает...
– понурилась Цуца.
– Иной раз идешь мимо, сидят кучкой, о чем-то разговаривают, а бывает - кричат. Подойдешь ближе замолкнут. Вроде пить не пьют, а что делают... Разве матери до того? Все на мне: дом, работа, Заза... А теперь ничего этого нет...
– Она снова горько заплакала.
– И ведь какой хороший мальчик был мой Заза! продолжала жалобно сквозь слезы.
– Бывало, говорит мне: вот вырасту, мама, заработаю много-много денег, заживем с тобой как люди! А как он рисовал, выпиливал, какие игрушки клеил! Ну кто, кто это сделал?
– вдруг в отчаянии закричала она, сжав маленькие кулачки.