– Приговор председателя Добротворительного Комитета. Мне дали пожизненное заключение.

– Гномы! Барин! Так я и знал. Мерзкое подлое существо! Ни чести, ни совести. Богатство и власть, больше его ничего в жизни не интересует. Ублюдочный сын шака…

– Мамхмуддин!

– Молчу, молчу, – спохватился джинн. – Так что же нам теперь делать, Коля?

– Вообще-то я вас для этого и вызвал, чтобы вы помогли мне отсюда выбраться.

– Ну, это не проблема, – махнул рукой джинн. – Я тебя спрашиваю о дальнейшем.

Джинн поудобнее уселся на полу, готовясь к обстоятельной беседе. Но Коля не дал ему долго прохлаждаться.

– Мы потом все обсудим, Махмуддин! А сейчас нужно поскорей выбраться отсюда, а заодно вытащить моих друзей.

– Друзей? – удивился джинн, а потом расплылся в восхищенной улыбке. – Коля, неужели ты нашел тех самых терпящих бедствие, за которыми и прилетал к нам?

– Нет, – вздохнул космонавт. – Их здесь, оказывается, никогда и не было. Но зато у меня появились новые друзья, и им необходима моя, то есть, наша помощь.

Джинн внимательно посмотрел на землянина и недоверчиво спросил:

– Скажи мне, о Коля, а эти друзья чем-нибудь помогли тебе? Выручили из какой-нибудь беды?

Космонавт задумался.

– Ну, по большому счету – еще нет.

– Тогда какие же они друзья? – удивился Махмуддин. – И с какой стати ты, а самое главное – я, должен им помогать?

Колю начал выводить из себя махровый эгоизм джинна. Но землянин все же попытался еще один, последний раз достучаться до его чувства взаимовыручки.

– Ну, как вы не понимаете?! Сегодня я им помогу, завтра – они мне. Разве это плохо?

– Хорошо, – согласился Махмуддин. – Но лучше, если сначала они помогут тебе, а уж потом – как получится.

– Они бы обязательно помогли, – вступился за друзей космонавт. – Но сейчас сами нуждаются в помощи.

– Коля, – джинн вздохнул, как всегда, когда ему приходилось объяснять иноземцу прописные истины, – поверь мне, своему самому старому другу в этом мире. Дружба – слишком крупная монета, чтобы расплачиваться ею в каждой харчевне.

Коля еще сильнее завелся. Нет, он вовсе не изображал из себя ходячую добродетель, и уж тем более таковой на деле не являлся. И рискованно было бы сказать, что он никогда не простит себе, если сбежит и бросит своих товарищей по несчастью. Но все-таки…

Если бы землянин в самом деле ничем не мог им помочь, со своей совестью он как-нибудь договорился бы. А тут ему и делать-то ничего не нужно, все за него выполнит джинн. Которому, в свою очередь, это тоже не будет стоить запредельных усилий. Если верить сказкам, конечно. А как им не верить после всего увиденного на этой планете. Одним словом, раз уж лично тебе твой добрый поступок ничем не грозит, то почему бы его и не совершить?

– Махмуддин, – строго сказал землянин, – это приказ. А приказы не обсуждаются.

– Ах, вот как! – обиделся джинн. – Такова, значит, твоя благодарность за все то добро, что я для тебя сделал? Теперь ты считаешь допустимым приказывать мне?

– Но ведь ты обязан исполнять все мои желания, разве не так?

Коле не хотелось доводить дело до подобных напоминаний, но иного выбора не было. И он сам не заметил, как перешел с джинном на ты. Зато Махмуддин заметил, и речь его мгновенно утратила былую изысканность и величавость, приобретя взамен ворчливую, но безукоризненную логику.

– Нет, не так, – хмуро ответил он. – Ты уже знаешь о существовании Кодекса, сам на него ссылался. Так вот, второй пункт пятого параграфа «Должностной инструкции джинна, по гроб жизни обязанного своему Благодетелю» гласит: «Джинн обязан оберегать Благодетеля от ошибочных желаний, способных нанести вред последнему». И я в точности выполняю инструкцию.

– И какой же вред может мне нанести спасение друзей? – удивленно спросил Коля.

– А такой, – проворчал джинн, – если ты сбежишь один, это могут заметить очень нескоро, а исчезновение сразу нескольких заключенных обязательно переполошит всю тюрьму. Не говоря уже о том, что одному спрятаться всегда легче.

– Наверное, ты прав, Махмуддин, – задумчиво проговорил Коля. – Но я не могу поступить иначе. Считай, что ты меня предупредил, но я не послушался твоего совета.

– И бумагу подпишешь? – оживился джинн.

– Какую бумагу?

– Объяснительную записку. Мол, я, такой-то, оповещен о последствиях своего приказания, но менять его отказываюсь и всю ответственность беру на себя.

Махмуддин щелкнул толстыми пальцами, и в правой его руке появился свиток пергамента, а в левой – гусиное перо и чернильница. Коле ничего не оставалось, как вывести на листе свое имя.