Под жестким поросячьим брюхом лежал оглушенный и придавленный, но живой Кондрат. Когда руки друзей подхватили его и понесли, он очнулся.

– П-поставьте… н-на место…– недовольно пробормотал гвардеец и сделал попытку вырваться. – Что я вам?.. Спиря?..

– А ты стоять-то можешь? – заботливо склонился над ним Наум.

– З-заодно… и п-проверим… Толпа остановилась и бережно установила пострадавшего на ноги.

– Ну, как? – обеспокоенно поинтересовался Панкрат.

– Б-башка трещит… а так – нормально… вроде… – приложил руку ко лбу, прислушался к остальным ощущениям и должил Кондратий, покачнулся и словно невзначай оперся на руку Ивана. – А что с кабаном?..

Поверженный зверь, про которого в спасательной лихорадке все забыли, лежал неподвижно там, куда его оттащили. И внимательно смотрел на улизнувшую жертву недобрым красным глазом.

– Живой!!!.. Добровольных помощников как ветром сдуло. Гвардейцы схватились за бесполезное оружие. Находка – за сердце. Спиридон – за костыль.

А кабан шевельнулся, оскалил зубы и, не сводя мстительного взгляда с побледневшего Кондрата, стал пытаться подняться.

– План прежний – за кем он бросится, убегает в парадное, – торопливым шепотом, словно опасаясь, что зверь его подслушает, тараторил Иванушка тихо расходящимся веером гвардейцам.

– Угу, – кивнули головой солдаты. Кабан тоже кивнул, и издевательски прихрюкнул.

– У-у, параз… – начал было сообщать ему свое мнение Захар, как с Господской улицы донесся душераздирающий вопль – сначала один, потом второй, и через секунду вся аудитория – лоджии, партер, бельэтаж и галерка на крышах подхватила его.

– МЕДВЕДЬ ИДЕТ!!!..

– Что?.. – растерянно заморгал Иванушка, и глянул в поисках объяснений на первого попавшегося [119] .

Тот, словно поняв, о чем кричали люди, мгновенно остановился, проворно обернулся и зашарил хищным взглядом по впадающим в площадь улицам.

– Это шутка такая? – растянул разбитые губы в вымученной улыбке Кондрат и нервно сжал в кулаке подобранную минутой раньше пику.

– Ухихикаться можно, – замогильным голосом отозвался Фома. А кабану, похоже, стало не до шуток.

Щетина на грязном горбатом загривке встала дыбом, глазки прищурились, зубы угрожающе оскалились, в горле зародился сиплый булькающий звук, похожий на рычание, а переднее копыто неровно забило по мостовой, с каждым ударом разбрызгивая секущие осколки льда и камня.

С Господской донесся и окатил замершую в ожидании страшного и невероятного площадь громоподобный вызывающий рев, от которого задрожали стекла, завибрировал воздух и затрепетали зрители. Кабан всхрапнул, набычил голову и устремился на вызов.

И, как две стихии, как две ужасные разрушительные природные силы, одолеть которые не дано никому, а тем более, простому смертному, звери сошлись в смертельной схватке, словно вся их прошлая жизнь проходила и была подчинена одной лишь цели – дожить, дотянуть, дотерпеть до этого самого судьбоносного момента, когда в одном поединке решится всё, сразу, окончательно и бесповоротно, на веки вечные.

Словно завороженные, замерли люди в дворцах, застыли в благоговении гвардейцы вокруг, затихли даже воробьи под крышами, затаив дыхание взирая на битву двух лесных гигантов.

Медведь был силен, но откормленному сытому борову он был не ровня. И кабан медленно, тяжело, с ранами, кровью и потерями, но одолевал его. Сначала это было с трудом заметно в клубке яростно переплетенных тел, но спустя минуту, две, три стало отчетливо видно, что медведю долго не протянуть.

Когда противники остановились, чтобы перевести дух, и схватка замерла на несколько мгновений, люди сочувственно охнули:

– Тошшой-то какой!..

– Шерсть свалялась…

– Больной он, что ли?..

– Где ж ему свинью-то одолеть!..

– Не выдюжить, бедняге… Кабан, словно услышав их слова, радостно взрыкнул и кинулся в атаку.

Мишка отступил, поскользнулся, упал, изворачиваясь и скаля грозные клыки, но было поздно: кабан наскочил на него и впился желтыми зубами в мохнатое горло.

Народ вскрикнул, и тут из толпы гвардейцев, исступленно крича что-то яростное, дикое, неразборчивое, выскочил Кондрат. Не помня себя, он бросился на торжествующе оскаленное рыло, что было сил, вонзил в красный, горящий восторженной злобой глаз пику, и повис на древке, загоняя его всё глубже и глубже.

Изумленный кабан разжал зубы, пронзительно взвизгнул – словно гвоздем по стеклу – и неистово замотал башкой, пытаясь освободиться от раскалывающей мозг внезапной острой боли, и вдруг рухнул на бок и отчаянно задергался. Потом замер. Из жуткой оскаленной пасти полилась, растапливая лед, черная кровь.

Гвардеец висел на пике, судорожно вцепившись в древко и тяжело, прерывисто дыша, будто это не медведь, а он сам только что схватился со свирепым монстром в беспощадном бою, и ему, а не медведю рвали горло жуткие зубы и громадные бивни…