– Я вытерла пыль, – робко сказала Айнур. – Простите, Александр Иванович. Нельзя было?

Левашов всё кружил над битвой, точно падальщик. Он обошел стол дважды, сначала по часовой стрелке, затем против, и разве что не обнюхал своих полководцев. Айнур стояла навытяжку. Мукосеева, наоборот, обмякла и привалилась к дверному косяку.

Невозможно было расставить две сотни миниатюрных солдатиков так же, как они стояли, ни на сантиметр не нарушив диспозиции. Не в человеческих это силах.

– Ну хорошо, – сказал наконец Левашов, убедившись, что битва продолжится с того же места, на котором остановилась. – Вроде бы всё в порядке. Диораму больше не трогать. Ясно?

– Так точно! – ответила Айнур.

Он взглянул, не улыбается ли она, но девушка выглядела серьезной и огорченной.

– Они вообще-то и должны быть грязными, – снизошел Левашов. – Ветер на них нес пыль. Некоторые считают, что римская пехота в том числе поэтому потерпела поражение.

– Я поняла, – кивнула Айнур.

Мукосеева вывалилась из кабинета, коротко и неглубоко дыша. Она дважды за день стала свидетелем какого-то бесовского фокуса.

Ей неоткуда было знать, что Айнур Касимова легко могла бы расставить по местам не две сотни, а две тысячи солдат. Что перед глазами ее, стоит ей посмотреть на любой многосоставной объект дольше десяти секунд, запечатлевается его изображение; оно хранилось на внутренней поверхности век, и Айнур достаточно было зажмуриться, чтобы с фотографической точностью воспроизвести картинку. В детстве она думала, что так умеют все. Став постарше, отчаянно терла веки, надеясь испортить их, чтобы картинки больше не сохранялись.

Потом поняла, что это не поможет.

К вечеру поднялся ветер.

Айнур ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой. Из общей комнаты доносились голоса горничных. Ирина остаток дня выглядела пришибленной, а Валентина была пришибленной постоянно…

Странное что-то здесь творится. Прав был Михаил Степанович, когда отправил ее в этот дом.

Мимо ее комнаты прошла Валентина. Задержалась, вернулась:

– Ты куришь?

Айнур, конечно, не курила. Но вышла за компанию и взяла сигаретку.

Вечер был красивый, темно-синий, бархатный – как занавес в театре. Вокруг в траве и на деревьях сияли огоньки, ветер покачивал фонарики, и особняк сиял, точно плывущий в ночи корабль. Айнур умом понимала, что это подсветка, а глаза отказывались верить. Глаза сообщали, что перед ней какое-то чудо природы, только населено оно почему-то не сказочными людьми, а самыми обычными: шумными, скандальными.

Странно, думала она, что на такой большой территории нет ни собак, ни кошек. Как люди обходятся без них? Пес не выбегает встречать, когда возвращаешься домой. Кот не подставляет голову, не топырит усы. Гройс не заводит питомцев, потому что слишком стар для этого. Так он сам говорит. У него когда-то был пес, Айнур видела его на фотографиях: дворняга дворнягой! Гройс как-то обмолвился, что это собака-спасатель: если бы не она, он бы тут не сидел, а лежал бы в лесной безымянной могилке. Но в подробности не вдавался. А потом отдал спасателя какой-то женщине с детьми. «Пес должен не по бульвару чинно выхаживать на поводке, а бегать по лесу и гонять уток, – так старик объяснил Айнур. – Ему там хорошо». [1]

Деревья шумели, и над Москвой стояло, как вода, мутноватое подсвеченное облако.

Валентина чиркнула зажигалкой.

– Не думала, что здесь можно курить, – осторожно сказала Айнур.

Первая заповедь хорошей горничной: от тебя ничем не должно пахнуть. Ни духами, ни потом, ни, боже упаси, сигаретным дымом. У нее даже дезодорант без запаха.

– Одну в день позволяю себе, – сказала Валентина.

Пламя осветило ее лицо и шарф на шее – темно-серый с бордовой полосой. К вечеру сильно похолодало, и обе кутались в куртки.

Айнур неумело закурила. Что нужно сказать, чтобы эта женщина стала с ней откровенной? И Романенко, и Мукосеева – обе они что-то знают.

Но Айнур не умеет с людьми. Она способна услышать любую вещь. Только не человека.

«Зачем Михаил Степанович меня сюда отправил? Я его подведу».

Вот у Маевского получилось бы.

Таких, как он, называют «рубаха-парень». Ни разу Айнур не видела Маевского в рубахе. Он носит плотные футболки, крепко посаженные по поясу штаны, и всё это обтягивает его, но не похабно, как вторая кожа, а так, словно весь этот безликий шмот – его верный давний друг. Одежда у Маевского и правда старая, поношенная. Всем его футболкам много лет. Когда на них появляются дырки, Никита преспокойно чинит их и носит со штопками.

Гройс рассказывал, что раньше так женщины штопали чулки: новых было не купить, они считались большой ценностью.

Но сейчас-то футболок повсюду – завались!

И вот еще что: то, что носит Маевский, – недешевое. Конечно, не чета костюмам Михаила Степановича, его тончайшим свитерам и жилеткам, которые льнут к пальцам, как маленькие ласковые зверьки, когда отправляешь их на полку. Дорогой трикотаж нельзя хранить на вешалке.

У Никиты одежда скорее добротная. Но Айнур как-то подержала в руках его свитер. Старый добрый хлопок, почти без примесей. В чем в чем, а в хлопке она разбиралась. Сколько ни повторяют из каждого утюга, что примеси улучшают качество и не дают вещам изнашиваться раньше времени, Айнур знала, что это неправда. Она видела: нить, из которой связали свитер, ткали на медленном станке, чтобы не было крошечных повреждений. Чем медленнее ткут хлопок – тем лучше. А у китайцев на заводах стоят гигантские машины и проглатывают хлопок, волну за волной, чтобы выдать неровную, легко рвущуюся нить.