Шрифт:
– Когда он заходил в последний раз, не вспомните?
– За день до смерти, утром. Очень задумчивый был поначалу: сидел там, где Зоя сейчас сидит, чертил чего-то прутиком. А потом разговорился.
– И о чем он говорил? – напряженно спросил Никита.
– Я ему сдуру брякнул, что когда доведем Матильду до ума, сможем отправиться в путешествие. Когда-то она проехала из Крыма в Москву и обратно, это была тестовая поездка. А я предложил из Москвы в Крым и снова в Москву. Честно говоря, я это не всерьез, больше в шутку… Ну куда он поедет, у него съемки, гастроли, он у нас звезда… Но Бориса словно прорвало. Он высказался в том духе, что ничего у него не получится, никто ему не позволит. Говорил с такой горечью, что я даже растерялся, признаться.
– Игорь Иванович, вспомните, пожалуйста, что именно он сказал. В каких выражениях?
– Что-то про кукольный театр… А! «Я – кукла на чужой руке, перчаточная кукла». Бабы, сказал, им крутят как хотят, если б могли, залезли бы ему в кишки голыми руками и там искали бы, не припрятал ли он чего. Хотят его наизнанку вывернуть, чтобы ни одного потайного уголочка, ни единой секретной мысли у него не осталось… Потом про начальника своего начал: и этот, говорит, только распоряжения отдает, а чего я сам хочу – это никого не интересует.
– Фамилию начальника он назвал?
– На П какая-то…
– Пономарев?
– Да, он самый. Пономарев, говорит, мною вертит. Меня, говорит, кастрировали, лишили мужской силы, а я должен изображать мачо и брутала, иначе заменят новым мясом. Транслирую, говорит, чужие слова, передаю чужую волю, нигде ничего не решаю, от меня скоро ни хрена не останется, кроме оболочки, как целлофан у сосиски… И деньги разлетаются быстрее, чем пыль на ветру. Я словно в центре тайфуна швыряюсь банкнотами: не успел в договоре расписаться – уже стою без трусов, хоть в жопе заначку ныкай. В общем, разошелся так, что я уши прижал, – закончил механик.
– Вы его не расспрашивали ни о чем?
– Я ему что, психолог? Сорвался человек. Зачем его на этом клинить? Да он и сам как-то смутился, понял, что лишнего наговорил. Зоя в это время с телефоном крутилась, рилсы записывала… Она много себя снимает, ей для дела нужно. Борис сделал вид, что очень заинтересовался, и пошел ее расспрашивать.
«Рилсы записывала, ну надо же». Никита мимоходом удивился, что механик о Зоином кривлянии говорит без всякого осуждения.
– Больше он не приходил?
– В тот же вечер заглянул, но ненадолго. И больше я его не видел.
– Если что-нибудь вспомните… – Никита спохватился, что визитки, как в фильмах, у него нет. – Позвоните, пожалуйста, по этому номеру… – Он вырвал листок из блокнота и записал свой телефон. Подумал и добавил: – Спасибо, Игорь Иванович, вы очень помогли.
На стене висел плакат. «Странный выбор для такого места», – подумал Никита. Это была реклама магазина одежды. Высокая светловолосая модель демонстрировала расклешенные джинсы и джинсовую курточку, короткую, но с широченными плечами. Костюм этот никого не мог украсить, и все же девушка смотрелась в нем стильно. Маевскому ее лицо показалось смутно знакомым. Он где-то видел эти острые скулы, крупный рот и прямой дерзкий взгляд.
– Джинсы ну такое, – сказал за его спиной механик, угадав его мысли. – А Зоя наша красотка. Фотографий много было, я эту выбрал.
– Зоя? – переспросил Маевский.
И тут до него дошло.
– Зоя?! – ошарашенно повторил он.
– Ну а кто же, по-твоему! Она у нас модель. Год назад контракт заключила, снимается для компаний, которые выпускают молодежную одежду. Может, в Китай поедет, если сложится, там школа жесткая, но ей будет полезно.
Никита перевел взгляд на нескладную девчонку. «И челку не она себе кривыми руками выстригала, – заметил язвительный внутренний голос, очень похожий на гройсовский. – Уж можешь не сомневаться».
Глава седьмая
В квартире Гройса пахло умопомрачительно. И бараниной, и чесноком, и травами, которые долго томятся с мясом, и помидорами, пустившими сок, и в эти насыщенные запахи вплеталась яблочная кислинка. Маевский догадался, что Айнур готовила басму. Она освоила диетическую кухню и адаптировала под Гройса те блюда, которые любила сама.
Он собирался отчитаться перед Гройсом – и точка. Всё. Ей он рассказывать ничего не обязан. Захочет – пусть сама выпытывает у старикана подробности.
Но в последнюю минуту отчего-то передумал и пошел звать Айнур.
Все собрались в гостиной.
Маевский заметил, что количество бумаг за время его отсутствия увеличилось взрывоподобно. Весь стол Гройса был завален вырванными тетрадными страницами. Старикан исчеркал десятки листов. Некоторые были отмечены единственной закорючкой, другие исписаны сверху донизу его размашистым летящим почерком. Никита почему-то ожидал, что старикан будет выводить ровненькие бисерные буковки, и был удивлен, обнаружив, что тот пишет, как врач: стремительно и неразборчиво.