Сверкнула застекленная дверь, и к ним высунулась голенастая девочка.

– Я в магазин сбегаю, – сказала она. – Тебе взять чего-нибудь?

Лейла равнодушно махнула рукой.

– Ничего не надо, Зоя, спасибо.

Он заметил, что глаза у девчонки заплаканные.

Когда она исчезла, Маевский попытался вернуть Лейлу к разговору о встрече. Но та, как скоро стало понятно, была убеждена, что Воденникова, Светлова и Игнатов задумали какую-нибудь глупость – например, переход на другой канал, к конкурентам. Петр Селиванов виделся ей кем-то вроде продюсера. По какой причине продюсер выбрал для встречи захудалую кафешку, она не задумывалась. Маевский начал понимать, что, убедившись в относительной честности мужа – по крайней мере, тот не изменял ей с Воденниковой, – Лейла утратила интерес к этим непонятным делам.

Пока они разговаривали, Никита стоял у приоткрытого окна. Лоджия выходила во двор, и он вдруг сообразил, что девчонка убежала в магазин минут двадцать назад.

Однако за это время никто не выходил.

– У Зои есть друзья в подъезде? – спросил Маевский.

Лейла уставилась на него непонимающе:

– Чего? Какие еще друзья?

Никите стало не по себе. Он решил, что поднимать тревогу пока рано. Девчонка, поди, сидит курит между этажами. Внизу консьерж, дом не из бедных, и вряд ли сюда занесло педофила…

Он попрощался с Лейлой и не без труда нашел выход из квартиры.

В подъезде Зои не оказалось. Он пробежал снизу доверху все восемь этажей и вернулся на седьмой, где была квартира Игнатова. Собирался уже позвонить в дверь, сообщить, что у них ребенок пропал… Но тут его осенила новая мысль.

Поднявшись на восьмой, Никита взобрался наверх по узкой лесенке и подергал замок, свисавший с люка, который вел на технический этаж. Замок оказался бутафорией. Вернее, был он самый настоящий, но висел отдельно.

Он толкнул дверцу. Сверху на него полетели лохмотья пыли. Никита зажмурился, переждал и пролез в квадратный люк.

Технический этаж оказался приличным. Никита и сам, может, не отказался бы здесь жить. Правда, пыльно, пахнет цементом и крыша нависает над самой головой. Здесь было пусто, сумрачно и гулко.

Никита двинулся вглубь, и эхо сразу пошло за ним нога в ногу.

Лестницу на крышу он отыскал по звуку. Откуда-то громко и назойливо, как утренний будильник, ворковали голуби. Он даже поначалу решил, что это звук из телефона. Но потом увидел еще одну лестницу, верхним концом упиравшуюся в небо.

Когда голова Маевского показалась над крышей, голубиная стая с хлопаньем ринулась прочь.

– Ну вот, всех распугали, – сказала Зоя.

Девочка сидела на крыше. В пальцах ее дымилась сигарета. Вокруг были рассыпаны уцелевшие остатки крошек.

Маевский выбрался наружу и уселся рядом с ней.

Она не выглядела ни испуганной, ни забитой. Но личико у нее определенно было заплаканное, как ему и показалось вначале.

– Что-то случилось, Зоя? – помолчав, спросил он.

– Это вы меня допрашиваете?

– Нет, это я по-человечески интересуюсь.

– Дядю Борю убили, вот что случилось! – ожесточенно выпалила она, затянулась и сразу закашлялась.

– У тебя сигареты очень крепкие. – Никита вытащил свою пачку и протянул ей. – Если хочешь курить, лучше мои возьми.

– Ничего себе! Вы ребенку сигареты предлагаете! А если я маме пожалуюсь?

– Я отвечу, что ты соврала, – преспокойно откликнулся Маевский. – Да еще и заложу твое секретное место. Повесят нормальный замок, и фиг ты сюда попадешь. Кстати, кто тебя вообще сюда пустил?

– Дядя Боря, – призналась она, помолчав. – Он говорил, у каждого должно быть место, куда можно сбежать из дома.

Зоя вытащила из его пачки сигарету, но закуривать не стала. Никита сделал то же самое.

– Чушь какая-то, – подумав, сказал он. – Это дом должен быть таким местом, куда можно ото всех сбежать.

Зоя по-взрослому усмехнулась.

– Только если повезет. А везет не всем.

– Так в пятнадцать лет можно говорить. Тебе пятнадцать уже есть? Ага, ну вот. А взрослый человек сам отвечает за жизнь, которую он себе устроил.

– Ничего вы не понимаете! Просто дядя Боря очень добрый был, он никому отказать не мог. Ну, женщинам, – исправилась она. – Особенно красивым. А они этим пользовались! Он только со мной мог поговорить нормально. Потому что мне от него ничего не надо было. Он говорил: «Зойка, ты одна мне не тюремщица, а друг». Друг! – с гордостью повторила она. – Я его за какой-нибудь кефир никогда не ругала!

– Какой кефир? – оторопел Никита.

– Ну, он мне жаловался: купил кефир по дороге домой, а его чуть не сожрали, потому что никому нельзя с лактозой. Дядя Боря на них кричит: мне-то можно, я же себе его купил, а не вам! А на него всё равно орут: зачем купил, нас от лактозы пучит… Пучит! – повторила она и хихикнула.