Выпускной год промчался, как облака, учились все те же, Тома списывал у Арлены, она ему позволяла, заметив, что теперь он все время пишет левой рукой, Ну и что, тебе это мешает? Тома решил не выдавать себя, он выбрал свой лагерь – лагерь сомнамбулических стрекоз, существ бесполезных, тех, кто видит по-другому, он проводил бесконечные ночи в трущобах Сен-Жермен-де-Пре, а утром, бледный, в растрепанных чувствах, вваливался в лицей, чтобы отдохнуть, больше не носил галстук, курил «Боярд» в маисовой бумаге, якшался с прихлебателями, пропойцами, поэтами, чьих имен еще никто не знал, и воровал их сборники, он вернулся к сюрреализму после того, как встретил нескольких последних живых реликтов журнала «Большая игра» [35] , он написал уйму стихов, которые читал Арлене, и той, по ее словам, они очень нравились, или же вкладывал свои творения в ее тетради и учебники, чтобы она нашла их вечером, когда сядет заниматься.

Так она будет думать о нем.

Однажды в воскресенье он поцеловал ее в губы, положил руку ей на грудь, но она смотрела на него с таким ошеломленным видом, что он никогда больше так не делал. Он был счастлив, потому что видел ее каждый день, сидел рядом с ней в лицее, она лидировала в гонке, заставляла его собраться и открыть учебники, устраивала головомойку, чтобы он начал зубрить, Не будь дураком, Тома, займись делом, хотя бы ради того, чтобы отец оставил тебя в покое. Сегодня у всех поэтов есть диплом бакалавра.

Но Тома не слушал – он достиг важной вехи, у него созрел безумный замысел, поначалу он не понимал, грезит он или, наоборот, в кои-то веки нащупал реальность, потом осознал, что это и есть выход, его будущее, и с тех пор двигался в этом направлении. Он расспросил мать о своих имущественных правах сейчас и потом, когда станет совершеннолетним, ему трудно было ориентироваться в запутанной семейной ситуации – где капитал отца, а где матери. Жанну эти детали не интересовали, она предпочитала, чтобы всем занимался Морис, тот прекрасно умел приумножать семейные деньги, а женщины не разбираются в финансовых схемах и налоговых тонкостях, но она не хотела, чтобы сын беспокоился, деньги у него будут. И тогда Тома приступил к тщательной разработке своего плана.

Арлена не заметила, что Даниэль переменился, и такой крутой поворот было трудно себе представить – откровение снизошло на него во втором триместре на сочинении по литературе.

Это и было самым странным.

Обычно этот несерьезный предмет вызывал у него легкое презрение, он считал литературу не более чем дамским развлечением для кафе. Главное – писать без ошибок, чего он давно добился, а остальное лишь болтовня и потеря времени, которое лучше потратить на математику и физику. Он недоверчиво и с незнакомым волнением прочитал тему, которую преподаватель вывел на доске: «Наши настоящие враги – это мы сами. Боссюэ», У вас два часа. Даниэль взглянул на Арлену и Тома, которые сидели в соседнем ряду слева. Арлена не отрывала глаз от темы, затем повернулась и посмотрела на него долгим взглядом. И тут Даниэль подумал, А вдруг это правда?

Как сблизиться, если нет ни единого мостика, если мы только смотрим друг другу в глаза и глупо улыбаемся, если не создаем более глубокие связи? Даниэль хотел доказать Арлене, что у них гораздо больше общего, чем она думает, а различия, пусть и очевидные, второстепенны. Отныне на каждой перемене он пускался в рассуждения, спрашивая мнения Арлены, реже – Тома. После уроков он приглашал их в соседнее бистро, чтобы поговорить, Ведь если не разговаривать, то как узнать друг друга по-настоящему?

В середине апреля за чашечкой дымящегося кофе с молоком Тома сказал Арлене, Ты видела? Рада, наверное, ведь вчера женщинам разрешили становиться судьями.

– К счастью, да, но еще столько неравенства, что руки опускаются.

– Не преувеличивай, – заметил Даниэль, – положение дел улучшается, но постепенно, нельзя же исправить все ошибки мира по щелчку, они – неотъемлемая часть жизни.

– Тем более нужно стараться улучшить нашу участь на этой земле, – ответила Арлена. – Принимать ошибки как неизбежность – значит быть на стороне правых, а бороться против несправедливости – на стороне левых.

– Эй, я никогда не говорил, что против перемен, наоборот, я всегда за эволюцию, но в разумных пределах.

Эта дискуссия, как многие предыдущие и последующие, мало что изменила, но лишний раз показала, какая пропасть разделяет их представления о мире. Воцарилось тягостное молчание, Даниэль заказал еще три кофе с молоком.

– Вот я, например, – сказал Тома. – Я бездарь в математике, и, вообще-то, это несправедливо, ведь моей вины тут нет. Правда, я мало занимаюсь, но даже когда старался, оценки лучше не становились… Кстати, я сейчас читаю одну книгу, она вышла пару лет назад, это история маленького принца, который высадился на незнакомой планете, просто потрясающе.

Да, перемены случились, и небывалые: еще вчера они казались невозможными для этих двух упрямых птенцов – внутренние метаморфозы у одного, внешние у другой. Арлена впервые в жизни внимательно посмотрела на себя в зеркало умывальни и призадумалась. Сняла резинку с короткой косички, открыла лоб, распустила волосы по плечам, долго их расчесывала, откидывала направо, потом налево, нет, лучше снова направо, но все равно что-то не то, Надо сходить в парикмахерскую, решила она. Как заведено, по воскресеньям Ирен превращалась в цирюльника, раз в месяц она стригла дочерей портновскими ножницами, всех четырех, став специалистом по стрижке «каре», – десять минут на каждую, к тому же бесплатно. Пока Арлена не заявила, Я хочу отрастить волосы.