«Когда были приняты добрые русские услуги для исключения британских услуг, я спустил свой флаг и вернулся в Индию, говоря: „Получите то, что ваша медлительность наделала“. Вы подумаете, что за этим последовала немилость? Ничего подобного — они аплодировали моему мужеству; и теперь — под знаменами двадцать тысяч человек, чтобы сделать то, что раньше могло сделать слово, и два миллиона денег могут быть выброшены на то, что я предлагал сделать за два лака! Как это вышло? Персия была принуждена Россией атаковать Герат и вторгнуться в Индию. Бедный Дост Мухаммед с одной стороны, был напуган сикхами, а с другой — Персией. Россия дала ему гарантии против Персии, и он тогда склонился к ней, а не к нам».

Причине своего поражения в Кабуле Бернс, конечно, давал неверную оценку. Дело было не в медлительности Окленда при исполнении требований Дост Мухаммеда, а в нежелании договориться с Кабулом.

Но как же поступил Бернс, когда не по его вине, а вопреки его настояниям, произошел разрыв переговоров в Кабуле?

Вопреки своим убеждениям он… последовал за теми, кого сам же называл «трусливыми политиками». В решительный момент он поступил не так, как воображаемый «идеальный дипломат» в речи Талейрана, а как ученик и последователь вполне реального Талейрана и столь же реального Пальмерстона.

Бернс был удивлен, что не впал в немилость из-за неудачи в Кабуле, а напротив, был награжден титулом баронета и чином подполковника… Можно только поражаться его наивности! Ведь поражение Бернса в Кабуле было победой Пальмерстона и Гобгауза, Макнотена и Уэйда.

Вот почему Окленд и написал Бернсу: «Симла, 5 ноября 1838. Мой дорогой сэр, я сердечно поздравляю вас со знаками одобрения, которыми вы отмечены на родине. Мое частное письмо говорит в высоких выражениях о ваших действиях в Кабуле. Я доволен, что ваши способности и неутомимое рвение получили достойное признание. Искренне ваш Окленд».

Так Бернс, убежденный сторонник соглашения с Дост Мухаммедом, ревностно помогал затеять разбойничью войну против него, против афганского народа…

Николай пошел на компромисс с Пальмерстоном, уступая и отступая в Персии и Афганистане, так как не желал ничем поступиться в Турции.

Пальмерстон, чтобы принудить Николая к полному отступлению на Ближнем Востоке, раздул опасность «завоевания Индии» русскими. Поццо ди Борго без труда разгадал его тактику и прямо говорил ему, что «план завоевания Индии», приписываемый России, есть не что иное, как способ бить в набат и поддерживать в Англии тревогу и страх перед «русской угрозой».

Пальмерстон на это отвечал, прибегая к софистической казуистике:

«Но если хотят взять какую-нибудь крепость, то не начинают осады брешью, а делают рекогносцировки и издали начинают рыть аппроши с целью мало-помалу подготовить атаку».

И это русскому послу было заявлено после того, как Окленд обнародовал прокламацию с объявлением войны Дост Мухаммеду! Прокламация эта справедливо вошла в историю британской дипломатии как один из наиболее лживых, лицемерных документов.

Виновником конфликта объявлен был Дост Мухаммед, который якобы «выдвинул неприемлемые требования и предъявил экспансионистские претензии» и вступил в соглашение с шахом, без всякого повода напавшим на Герат и. намеренным дойти до Инда. Дост Мухаммед не пользуется симпатиями народа, который любит шаха Шуджу. С помощью английских войск он воссядет на трон своих предков, и будет достигнуто объединение афганского народа.

Так Окленд войну Англии против Афганистана изображал актом дружбы и благодеяния по отношению к афганскому народу.

По указанию Пальмерстона Окленду надлежало «принять участие в междоусобных распрях» в Афганистане и «соединить Кабул и Кандагар в руках одного владетеля, способного стать и оставаться верным союзником Великобритании».

В Индии все было готово для войны. Оставалось окончательно «прижать Россию к стене», чтобы оправдать начинаемую войну и припугнуть Николая, добиваясь не только полной капитуляции в Центральной Азии, но и отступления на Ближнем Востоке.

Кланрикарду, новому британскому послу в Петербурге, только что вручившему царю свои верительные грамоты, пришлось чуть ли не на следующий день передать Нессельроде грозную ноту Пальмерстона. В ней действия русских агентов в Персии и Афганистане определялись как враждебные Англии и противоречащие всем успокоительным заверениям русского правительства. Нота заканчивалась так:

«Британское правительство охотно признает, что Россия в вопросах, о которых идет речь, вольна преследовать тот политический курс, который кажется Санкт-Петербургскому кабинету наиболее отвечающим интересам России. Великобритания слишком уверена в своей силе и сознает размеры и действительность средств, какими располагает для защиты своих интересов в любой части земного шара, чтобы относиться со сколько-нибудь серьезным беспокойством к действиям, о которых говорится в этой ноте. Но британское правительство считает себя вправе спросить Санкт-Петербургский кабинет, должно ли политику России в отношении Персии и Великобритании выводить из заявлений графа Нессельроде и г. Родофиникина графу Дергему или из действий гр. Симонича и г. Виковича? [3] ».

Нессельроде растерялся… И не столько «громовая» нота ввергла его в испуг, сколько необходимость представить ее Николаю и дать ему объяснения, почему же так вышло.

Решение Азиатского Комитета, утвержденное Николаем, предписывало осторожность и осмотрительность в Афганистане, а инструкция, которую дал Нессельроде Виткевичу, выходила значительно за рамки, предусмотренные в этом решении… Родофиникина, который составил инструкцию, не было уже в живых. Симонич был уже смещен. На кого же взвалить ответственность?