Шрифт:
2 апреля Ян явился в канцелярию главного начальствующего в Грузии генерала Головина доложить о своем приезде.
Передавая дежурному адъютанту письмо Дюгамеля Головину, он справился, где найти князя А. Д. Салтыкова, прибывшего в Тифлис несколькими днями ранее.
Не успел Виткевич задать свой вопрос, как в комнату быстро вошел молодой человек, тридцати с небольшим лет, очень подвижной, с веселыми глазами.
— Да вот и князь! — воскликнул дежурный адъютант. — Алексей Дмитриевич, вас спрашивает (адъютант повернулся к Виткевичу) поручик Виткевич.
— Виткевич! — радостно воскликнул Салтыков. — Наконец-то!
Он крепко пожал руку Виткевича.
Дежурный адъютант (а это был В. С. Толстой, сопровождавший Макнила от Тифлиса), тоже с живейшим любопытством поглядел на Виткевича.
— А знаете ли, поручик, от кого о вас впервые услышал? — сказал он, — Угадайте! От сэра Джона Макнила.
— И что же он говорил? — Салтыков раньше Виткевича задал вопрос.
— Ругал вас на чем свет стоит! Большой ваш благоприятель.
Виткевич пренебрежительно махнул рукой. Салтыков высунул язык, приставил пальцы к носу, потом дунул.
— Вот и весь Макнил!..
Толстой рассмеялся. Салтыков слыл большим любителем чудачеств, но Виткевичу это было внове. Однако он и виду не подал и протянул Салтыкову пачку писем.
— Едем, поручик, ко мне в духан, где я стою, оттуда — в замечательные здешние бани. А вы, Владимир Сергеевич, — обратился Салтыков к Толстому, — приезжайте к нам ввечеру, пообедаем вместе.
Пять дней провел Виткевич в Тифлисе и сдружился с Салтыковым, человеком образованным, примечательным и своими чудачествами прикрывавшим острый, глубокий ум.
Толстой, прикосновенный к декабристам и за то сосланный на Кавказ, тоже коротко сошелся с Виткевичем, в судьбе их было общее: оба они были штрафованные. За обедом в духане, накануне отъезда Виткевича и Салтыкова из Тифлиса, Толстой сказал Яну:
— Вы едете в столицу… Каково вас там встретят, не берусь гадать. Но вот что вы должны знать.
Он рассказал о том, что в Вильно в феврале был публично на площади расстрелян Шимон Конарский, польский патриот и революционер. Он создал в Польше тайные кружки учащихся, чиновников, устроил в лесу тайную типографию, но был выдан шпионом III Отделения.
Виткевича рассказ этот очень взволновал. Вильно… А невдалеке Крожи, именье матери и брата…
— Ничего! Обойдется! — обратился к нему Салтыков. — Ничего — великое русское слово. Вот послушайте — Какова погода сегодня? — Ничего! — Как нравится вам эта книга? — Ничего! — Красива ли эта дама? — Ничего! — Довольны ли вы своим начальником? — Ничего! Не правда ли, исчерпывающе ясно — ничего… И все этим сказано. Не предавайтесь унынию!
Провожаемые Толстым, Виткевич и Салтыков ранним утром выехали из Тифлиса.
Когда они усаживались в коляску Салтыкова, он заметил в руках Виткевича пистолет.
— Против разбойников? Их теперь нет на Военно-грузинской дороге…
Виткевич, кладя пистолет в сумку, тихо, как бы про себя, ответил:
— Так ставят последнюю точку в жизни…
6
Когда Виткевич еще был в Тифлисе, Нессельроде получил из Лондона от Поццо ноту Пальмерстона от 4 апреля, в которой выражалось удовлетворение объяснениями русского правительства. Но в ней говорилось также, что экспедиция в Афганистан для восстановления власти Шуджи будет осуществлена. На следующий день получена была депеша Дюгамеля от 25 февраля и заключительный рапорт Виткевича, написанный в Тегеране. Тут же прибыли лондонские газеты с отчетом о парламентских прениях касательно Афганистана.
Нессельроде читал их с двойственным чувством. С одной стороны, он был доволен, что оппозиция ругает Пальмерстона за безосновательные действия и отрицает «русскую угрозу» Индии. Но, с другой стороны, весьма неприятно было, что так много говорится о «русском агенте». Правда, Нессельроде уже дезавуировал его, заявив, что Симонич и Виткевич превысили свои полномочия. Но вице-канцлер знал, что на деле этого не было: инструкция от 14 мая 1837 года не выходила у него из ума. И зачем было ее давать?.. Но сделанного не воротишь!
Вот почему, приказывая составить для царя экстракт из депеши Дюгамеля и рапорта Виткевича, он велел опустить слова Дюгамеля: «В инструкциях, полученных Виткевичем в Министерстве иностранных дел, этот офицер имел приказ, — это так, — заверить сардаров, что Россия употребит все свое влияние на Персию, дабы заставить эту державу действовать в их пользу, если обстоятельства потребуют».
Николай прочел внимательно извлечения из депеши и рапорта, еще раз пробежал ноту Пальмерстона.
— Пальмерстон угомонился, — сказал царь, — и пусть Они ломают себе шею в этом проклятом Афганистане. Сей офицер верно пишет, что гористое местоположение Кабула много затруднит англичанам их действия против эмира. И из неприступных высот Гиндукуша можно вести партизанскую войну. Англичане там увязнут, и нам то на руку! Будут сговорчивее в Турции и Персии.