Шрифт:
Глазенап умолк, вытирая обильный пот на лбу и щеках… Перовский задумался. Дело неприятное, кляузное. Император партизанскими действиями Завиша в Польше напуган был так, что заключил специальное соглашение с Австрией и Пруссией о совместной борьбе и взаимной помощи против польских революционеров. А еще этот Виткевич, которого Перовский обласкал, Зан, которого сделал хранителем музея… Нет, тут необходимы срочные и решительные меры.
— Немедля арестовать помянутых поляков, — сказал он, — и я стану во главе комиссии для тщательного и быстрого исследования дела. В комиссию назначаю вас, генерал-майора Стеллиха, полковника Павлова, моего адъютанта гвардии ротмистра Геке, Даля, аудитора Слапагузова.
— А от корпуса жандармов? — спросил Гяазенап. Перовский поморщился.
— Дело это чисто военное, да и подполковника нет сейчас в Оренбурге, его вызвал в Тобольск начальник VII отдела корпуса жандармов Маслов. Обойдемся и без голубых мундиров. Заседать комиссия будет у вас. Всех арестованных держать порознь и под строжайшим надзором.
Зан был арестован в музее, Сузин — в Пограничной комиссии, Виткевича взяли на дому, Ивашкевича и Ковальского—в казармах. В квартирах был произведен обыск, изъяты бумаги, после чего арестованные были доставлены в тюремный замок и размещены в одиночных камерах.
Первая ночь в тюрьме… Первая ночь лишения свободы… Кто не испытал этого, тому трудно вообразить душевное состояние заключенного. У Виткевича в его короткой жизни это была вторая «первая ночь в тюрьме»…
Когда захлопнулась за ним дверь и щелкнул замок, Ян остановился посреди узкой, темной камеры, нагнул голову, словно прислушиваясь… Он был ошеломлен внезапностью свалившейся беды.
Что случилось? Какая причина? Нельзя было даже и отдаленно догадаться. Единственное, что известно, это то, что арестован не он один: в канцелярии тюрьмы он видел Зана, Сузина, Ивашкевича. Значит, взяты поляки… Но почему? Перовский? Нет, это мало вероятно. Тогда — приказ из Петербурга? Да, именно так! Волнения в Польше, быть может, новое восстание! Восстание! Виткевич вздрогнул и тут же поймал себя на мысли, что не знает: радоваться ли ему, что его соотечественники поднялись с оружием в руках против угнетателей, или проклинать их как виновников постигшей его беды.
Ровно десять лет назад, да, без нескольких недель десять лет назад, точно так же был он схвачен, брошен в тюрьму. Но тогда он, «черный брат», поднял руку против угнетателей. Он звал соотечественников к борьбе за свободу отчизны. Перед Виткевичем возникла яркая картина того памятного вечера, когда читал он товарищам пламенное свое воззвание. Да, десять лет назад он стоял в рядах борцов против поработителей Польши. А теперь — теперь он служит им…
Виткевич закрыл лицо руками.
Он служил царю Николаю не за страх, а за совесть — и это расплата за измену отчизне…
Страшная эта мысль бросила Виткевича на каменный пол камеры. Так вот каков конец его надеждам купить освобождение для себя ценою отказа от борьбы за свободу для своего народа! Он застонал…
Но что же он мог делать для отчизны, он, бесправный солдат в заброшенной на край света крепости? Ничего! Но лучше было ему умереть, не вынеся ужасов солдатчины, чем перейти в стан врагов…
Поздний осенний рассвет застал Виткевича на жесткой койке — он спал тяжелым, свинцовым, тюремным сном…
2
По Оренбургу быстро разнеслась весть о раскрытии опаснейшего заговора польского… В гостиных только и было разговора об ужасном плане напасть ночью на дома всех начальствующих лиц, перерезать их, возмутить киргизов, перебить русских…
Некоторые, напуганные донельзя, во всем винили Перовского, который распустил вожжи, нянчился с поляками и вот довел до беды. Общее мнение было такое, что Перовскому не сдобровать, когда в Петербурге узнают о таком страшном деле. Придется ему покинуть Оренбург, пробыв здесь без году неделю…
В чайной на краю Татарской слободы собралось по случаю пятницы народа больше обычного. В углу сидел старик, повстречавшийся Пушкину невдалеке от дома Виткевича, и с нетерпением вглядывался в каждого вновь входящего, прислушивался к разговорам соседей.
Вошел человек со смуглым от загара лицом, с большой бородой, в халате, в высоких сапогах, в тюбетейке.
Опытный глаз разглядел бы в наружности вошедшего нечто невосточное, европейское — несмотря на широкие скулы его несколько монгольского лица. Пришедший неторопливо направился в угол, опустился на помост рядом со стариком, рассеянно посмотрел вокруг себя и неприметно показал старику четыре сложенных крестообразно пальца, вроде решетки. Старик незаметно кивнул головой, неторопливо встал и удалился. Пришедший быстро пересел на его место и заказал подбежавшему прислужнику чайник чая. Когда прислужник отошел, бородач осторожно опустил руку, пошарил под ковром, вытащил скатанную в шарик бумагу, положил ее в карман халата…
На следующее утро, 27 октября, Глазенап докладывал Перовскому, что открылись новые важные обстоятельства. Ранним утренним часом явился к нему рядовой поляк Кживицкий. Он подробно рассказал, что портупей-прапорщик Виткевич приезжал в крепость Таналыкскую и расспрашивал у него, есть ли здесь и в крепостях Орской и Кизилской надежные поляки. Виткевич дал ему, Кживицкому, пятьдесят рублей для раздачи польским солдатам и давал советы, что надобно полякам жить дружно между собой, привлечь на свою сторону киргизов и все силы употребить, чтобы избежать неволи. А в крепости Красногорской у Домбровского собирались поляки солдаты и, выпив, говорили: «Виткевич — хороший поляк, он имеет большое влияние и доверенность у начальства и исполнит наше желание, и только нам надобно согласие и верность». А когда расходились, Домбровский сказал Кживицкому: «Пиши к Виткевичу, он, может быть, скоро будет на линии, но помни: 7 мая — праздник Троицы».