Шрифт:
Бернс прямо не высказал, что же он считает необходимым предпринять… Он пугал генерал-губернатора опасностью, чтобы побудить быстро и решительно удовлетворить желания Дост Мухаммеда.
Паническое письмо Бернса сыграло роль, противоположную той, на которую он рассчитывал. Оно помогло Макнотену убедить генерал-губернатора в том, что нужно круто изменить политический курс, отбросив надежды на соглашение с эмиром Кабула.
Массон также сообщил в Калькутту Макнотену свою точку зрения на события в Кабуле. Появлению русского офицера не следует придавать значения. Весь Кабул, от эмира и до последнего нищего на базаре, знает, что этот Викович — обманщик, а его «письма» — сфабрикованы в Персии. Поэтому Бернс напрасно предается унынию, считая русского казака подлинным посланцем императора. И в то же время Бернс поддерживает у эмира несбыточные надежды на возвращение Пешавара…
Пересылая Макнотену письма Бернса и Массона, Уэйд снова утверждал, что не должно быть никаких переговоров с Дост Мухаммедом. Следует изгнать его и посадить в Кабуле Шуджу. И достаточно присутствия одного-единственного английского офицера при Шудже уль-Мулке, чтобы успешно выполнить такую акцию.
4
Виткевич понимал, что обстановка в Кабуле чрезвычайно сложна.
Дост Мухаммед был в затруднительном положении: письма от Окленда не было, а от него зависело все дальнейшее поведение кабульского владетеля. Если Англия примет его сторону, то Россия ему не нужна. А если нет?
«Очевидно, у эмира не было полной уверенности в благоприятном ответе, потому он и задержал меня, — размышлял Виткевич. — Но он не желает в такой критический момент портить отношения с Бернсом, и потому он больше не зовет и не позовет меня, пока положение не прояснится».
Абдул Самед-хан навещал Виткевича два-три раза в день и расспрашивал о России, о ее военной силе, об отношениях с Англией и другими государствами. Из вопросов министра и из его отношения к получаемым ответам Ян вывел заключение, что мирзе не по душе Англия и в ее дружбу он не очень-то верит. Осторожными расспросами Виткевич проверил свои предположения и убедился в их основательности. Значит, у него был влиятельный союзник, и следовало проявлять терпение и выдержку до тех пор, пока события не примут новый оборот. А что так случится, Виткевич был уверен. Однако же он хотел точнее представить себе состояние переговоров эмира с Бернсом.
— Завтра первый день рождества — удобный предлог, чтобы нанести визит англичанину, — так Ян резюмировал свои размышления…
Бернс встретил Виткевича с изысканной вежливостью британского джентльмена:
— Чрезвычайно польщен вашим визитом и особенно тем, что это происходит сегодня, в первый день рождества. Надеюсь, вы не откажете мне в чести отобедать со мною?
Бернс был действительно обрадован, так как ему очень хотелось лично разузнать, что из себя представляет этот непрошеный русский гость, а идти к нему полагал неудобным.
И вот они встретились, посланцы двух соперничающих держав.
Виткевич был, как всегда, невозмутим и спокойствием походил на англичанина более, нежели Бернс, с трудом скрывавший свое волнение…
Он пригласил гостя в столовую, где слуги индийцы сервировали великолепный праздничный стол.
— Мой коллега лейтенант Лич, — отрекомендовал Бернс молодого офицера. — Увы! Мои друзья доктор Лорд и лейтенант Вуд в отсутствии… Прошу занять место, как у нас говорится, выше соли…
Бернс указал Виткевичу на стул в верхнем конце стола и пояснил:
— По древнему нашему обычаю солонку у нас ставят посреди стола и почетных гостей сажают «выше соли»…
Виткевич поклонился и занял указанное место. Бернс продолжал:
— Нам с вами, дорогой капитан, приходится встречать этот торжественный день вдали от родины… Впрочем, Россия…
— Вы хотите сказать, дорогой капитан, что я не русский, а поляк? Но и вы не англичанин, а шотландец. Польша более не королевство, но и Шотландия также… Вы служите Англии, я России…
Бернс осекся.
А Виткевич, как ни в чем не бывало, продолжал:
— Отличная индейка!
— Наше национальное рождественское блюдо, — подхватил Бернс, чтобы переменить тему.
— У нас, — сказал Виткевич, — на рождество — традиционный гусь с капустой и яблоками.
Слуги внесли рождественский пудинг.
— Никогда еще не отведывал! — сказал Ян, и Бернс положил ему на тарелку огромный кусок.
— Пудинг мы запиваем элем, дорогой капитан. Прошу!
Пудинг был съеден, и Бернс пригласил гостя в кабинет.
— Я очень рад, — сказал Виткевич, — что могу нынче лично выразить вам свое восхищение вашей книгой.
— И вы, дорогой капитан, могли бы подарить читателям интересную книгу о ваших странствиях!
— В нашей стране не принято печатать отчеты о путешествиях в чужих землях. Да, впрочем, к чему это? Все равно ведь то главное, что видит путешественник, ради чего посещает чужую страну, — об этом в книге он молчит. Вы сами из своего опыта о том знаете…
Бернс невольно поморщился, и на выручку шефу поспешил дотоле молчавший Лич.
— Знаете ли вы, сэр, — обратился он к Виткевичу, — что в Бухаре большие перемены? Кушбеги впал в опалу, эмир удалил его.