— Хм, я вас представлял несколько иным. Поблагороднее, что ли…

— Уверяю вас, если бы мы говорили на русском языке, то я подобрал бы для нашей беседы куда более красноречивые выражения. По какому праву вы, совершенно не зная меня, вздумали называть меня мошенником?!

— У меня для этого были вполне веские основания. Они изложены в газете. А потом, неужели вы будете возражать против того, что это именно вы похитили икону из будуара своей матери?

Леонида переполнял гнев, он едва сдерживался.

— Не я! — искренне отвечал он. — Меня оклеветали. В этой лжи замешаны мои недоброжелатели. Если хотите знать, всю вину мне пришлось взять на себя, потому что нужно было спасать честь женщины… Если вы не напишете опровержения, то я вынужден буду вызвать вас на дуэль!

— Стало быть, вы поступили благородно?

— Как же еще может поступить великий князь из дома Романовых по отношению к женщине?

— Возможно, я подумаю над вашим предложением…

— Какое еще, к дьяволу, предложение? Это требование!

— Хорошо, пусть будет требование. Я подумаю над ним, но прежде чем дать положительный ответ, я должен ознакомиться с содержанием предположительного опровержения. И в каких именно выражениях и интонациях оно будет написано. Ведь оно может нанести непоправимый вред моей газете и нанести моральный ущерб лично мне. Вы не находите, что это вполне справедливое замечание?

— Возможно, что вы и правы, — не стал препираться Варнаховский.

— Что же мы стоим в коридоре? Давайте пройдемте ко мне в кабинет; уверяю вас, там за письменным столом вам будет думаться куда значительно проще.

Прошли в кабинет главного редактора. Возможно, что помещение могло выглядеть просторнее, если бы не огромные кипы газет, лежавшие вдоль стен и поднимавшиеся к потолку в несколько рядов. Еще с десяток папок отыскали себе приют на столе главного редактора. Похоже, что свой кабинет он использовал в качестве складского помещения. Стопки бумаг лежали даже на стульях.

— Прошу вас, садитесь, — широким жестом показал Барнет на второй стол, стоявший в самом углу кабинета и заваленный кипами каких-то исписанных бумаг — надо полагать, опусами, что не попали в газеты.

Отыскав небольшой свободный уголок на самом краешке стола, Варнаховский тотчас сочинил опровержение:

— Возьмите, — протянул Леонид исписанный листок.

— Любопытно взглянуть, что вы там изложили…

Прочитав листок, главный редактор поморщился будто бы от зубной боли, после чего отрицательно покачал головой:

— К моему глубокому сожалению, опубликовать такое опровержение я не смогу. Это будет слишком унизительно — как для газеты, так и для меня лично.

— Ваше решение окончательное? — ледяным тоном спросил Варнаховский.

— Вне всякого сомнения, — хмыкнув, отвечал Барнет. — Вы бы освободили стол, господин Романов, сейчас он мне понадобится для работы.

— В таком случае ждите завтра моих секундантов.

— Разумеется! — с насмешкой подхватил главный редактор, переместив толстую сигару в противоположный уголок рта.

— Право выбора оружия я предоставляю вам.

— Это очень благородно с вашей стороны, вы настоящий князь!

Сухо попрощавшись, «его высочество» вышел прямиком в гомон многошумной улицы.

Вернувшись в гостиницу, Леонид послал за Христофоровым, а когда тот явился, окликнул из соседней комнаты и Евдокима. Рассадив гостей в мягкие кресла гостиной, он сказал:

— Вот что, господа, тут такое дело… Я потребовал удовлетворения от главного редактора, который написал мерзости о великом князе Николае. Иными словами, обо мне… Сами понимаете, оставаться в стороне я не мог. Вы будете моими секундантами.

— Ваше благородие, вы, видно, запамятовали, я ведь не дворянин… Как бы не напутать чего, — запротестовал Евдоким.

— Это дело поправимое. Как претендент на болгарский престол, я жалую тебе титул князя! Ты из какой станицы?

— Станица Поганово, — смутившись, ответил Евдоким.