Отсюда следует второе, практическое определение социологии: это обоснованная публичная критика тех форм господства или тех форм порядка и очевидностей, в которых общее благо скомпрометировано, ущемлено, переопределено в пользу той или иной господствующей группы.

— В течение многих десятилетий общественные науки во всем мире находились под сильным влиянием больших теорий: марксизма и либерализма. Идеологии, основанные на этих теориях, формировали у людей представление о том, как устроена жизнь. Сейчас их влияние ослабло, а в России они сильно скомпрометированы. А нужна ли вообще большая теория для науки и для общества? Или сейчас такая теория уже невозможна?

— На деле здесь два разных вопроса: возможна ли сегодня большая теория и нужна ли она? Давайте на минуту вернемся к марксизму. Когда Маркс публиковал свои тексты, сами по себе они еще не были большой социальной теорией. Даже когда эти тексты читались и горячо обсуждались в студенческих кружках, они все еще не были таковой. Большой теорией они стали благодаря тому, что в самой разной среде — социальной, профессиональной, политической — этот взгляд на общество, его критика прошли через пласты жизненных обстоятельств, ожиданий, предпочтений. «Большим» марксизм стал, когда Маркса начали читать заводские рабочие и примерять к своей жизни. Масштаб теории определяется широтой ее социального использования.

«Подобно тому как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие» Карл Маркс

Противоположный пример — американский социолог Толкотт Парсонс, который, в отличие от Маркса и в противовес ему, предложил модель стабильной общественной системы, сразу продвигая ее как большую теорию. Это походило на успешную рыночную операцию: «Вы нуждаетесь в большой теории? Я вам ее дам». Однако в отличие от работ Маркса, критически объясняющих, как капитал делает историю, теория Парсонса в основном перекодировала обыденный мир в ученые термины. Протоколом этой перекодировки служил тезис устойчивости: общество функционирует системно и стабильно, любой обмен внутри системы и ее гармонических подсистем стремится к равновесию и так далее. В послевоенной социологии США, Германии и даже, с некоторыми оговорками, СССР этот способ перекодировки стал господствующим. Но уже нефтяной кризис 1973 года в США показал, что король голый: теория стабильной системы плохо объясняла рост цен и безработицы.

Теперь можно вернуться к вашим двум вопросам. Возможна ли большая теория в смысле Парсонса? Да, она всегда возможна. Как и полвека назад, сегодня социологи, экономисты, историки наперебой предлагают большие теории. Нужна ли она? Скорее, это дело институционального и политического спроса. А вот возможна ли большая теория в смысле Маркса, которая переводится на множество языков разных общественных сфер и стилей жизни? Это требует длительной социальной и исторической работы.

— Если взять Францию, которой вы активно занимаетесь, там мы знаем имена философов и социологов, например Сартра, Фуко, Бурдье — и список можно многократно увеличить, — которые одновременно занимались наукой и формировали общественное мнение. В дореволюционной России многие крупные ученые-обществоведы были одновременно активными общественными деятелями и даже лидерами политических партий. Достаточно вспомнить такие имена, как Милюков, Струве, Туган-Барановский и многие другие. Тот же Ленин начинал с того, что написал фундаментальный труд по экономике — «Развитие капитализма в России». Какая-то часть перестроечных деятелей тоже имела отношение к общественным наукам и пыталась применить свои знания к политике (удачно или неудачно — другое дело). А сейчас практически никто из деятелей общественных наук, кроме политологов, многие из которых не столько ученые, сколько публицисты, в общественной активности не замечен.

— В конце 1980-х российские социологи жили ощущением, что сейчас начнется настоящая наука: мы наконец объясним общество без партийного надзора, причем, что интересно вдвойне, — общество перемен. Увы, прорыв не состоялся. Одна из причин этого — режим диалога социологов с государством: неудачное амплуа советников «по реформам» и экспертов по бюрократически заданным «социальным проблемам». Другая причина — нехватка низовой научной демократии, которая облегчала бы институционализацию познавательных вопросов в форме проектов, лабораторий и так далее.

О втором имеет смысл сказать чуть подробнее. И сегодня исследователь, который пытается институционализировать в России новое направление, наталкивается на две преграды. Первая — сопротивление институциональной структуры академий и университетов. Вторая — модели языка и мышления, пользующиеся успехом у «своей» администрации и внешних заказчиков, часто враждебных социальной критике. Как следствие, большие институциональные проекты говорят на шершавом языке, попросту не интересном образованной публике и даже коллегам. Зачастую вопросы, диктуемые заказчиком, игнорируют коллективный опыт современного российского общества, насыщенный и травматичный. В свою очередь, исследователи, которые могли бы предложить образованной публике глубокую проблематизацию в духе Фуко или Бурдье, не располагают достаточными институциональными ресурсами, чтобы их осуществить. Круг замыкается. Я намеренно оставляю в стороне вопрос о финансах. Со второй половины 2000-х годов общая финансовая емкость университетского и академического сектора значительно выросла, тогда как интеллектуальная — заметно меньше. Проблема в устройстве самих центров знания.

«Идеи управляют и переворачивают мир... весь социальный механизм покоится, в конце концов, на мнениях» Огюст Конт

Большинство тех французских и дореволюционных русских исследователей, теоретиков, что вы назвали, обращались к образованной публике с такими вопросами и на таком языке, которые эту публику вдохновляли. Когда сегодня образованный читатель открывает большинство социологических текстов, первый барьер, на который он наталкивается, — языковой. Непрерывная адресация российских социологов к государству-заказчику на бюрократическом языке или к фирме-заказчику на языке маркетинговом по-прежнему исключает диалог с теми новыми социальными слоями, что сформировались за эти двадцать пять лет.

— Но Ленину, когда он писал свое «Развитие капитализма в России», причем в ссылке, ничего, кроме статистики, которую он самостоятельно обрабатывал (что было значительно сложнее, чем сейчас), не потребовалось. С другой стороны, если взять упомянутых французов, то сказать, что они творили в спокойное время, тоже нельзя. Тем не менее они нашли слова, которые в тот момент подхватило гигантское количество людей.

— Ленина и Фуко объединяет важная черта. Почти как и все французские социологи, философы, историки, которыми мы восхищаемся, они не были университетскими преподавателями. Эти авторы были или «вольными стрелками», или сотрудничали в необычных институтах, которые благоприятствовали публичности науки. Например, Пьер Бурдье с ранних социологических лет работал в Высшей школе социальных наук, которая была создана как антитеза бюрократизированному и иерархическому университету. Сотрудниками той же институции были Клод Леви-Стросс, Ролан Барт и ряд не менее известных исследователей.