Касацкий засмеялся рассыпчатым, нервозным смехом и легонько ударил капитана по коленке. Евгений Степанович вздрогнул.

– Кончайте скорее, - пробормотал он со злобой, - как вы уцелели-то? Бежали после бунта, что ли?

– М-м... не совсем так... Я, Евгений Степанович, рассказываю о своих чувствах, а не о фактах... Думаете, струсил я? Медвежьей болезнью захворал, богу молился? Нет, не то, не то! Право, я был почти спокоен в ту минуту. Постоял, послушал, далась мне эта музыка проклятая. Стою и вижу мысленно танцуют! Небо чистое, бледно-зеленое, - значит, день завтра будет ясный, ветреный. Да мне-то что до всего этого, думаю, когда завтра я почти наверное буду убит! Они там на собрании целовались, чему-то радовались, чего-то ждали. Неужели смерти? Нет, конечно, нет! Или они уверены, что останутся живы? Тоже нет. Значит, они радовались тому, что наступит после их смерти... Предположим, говорил я себе, предположим, что удастся захватить форты, и корабли, и арсеналы, арестовать командиров, прорваться к Питеру, вооружить народ. Дальше мое воображение не шло. Ведь меня-то не будет уже. Как могу я радоваться тому, что стоит в стороне и чего я никогда не увижу, - я, живой человек, вчера еще обладавший будущим, которое казалось мне необъятным! Место на празднике заняла бы моя мертвая тень!

Касацкий поймал пристальный взгляд капитана и отвел глаза.

– Я жил долго, Евгений Степанович, у меня седые волосы. Но я не скажу, чтобы мне надоело жить. Хорош бы я был тогда в брезентовом мешке на дне Маркизовой Лужи. Вероятно, обо мне забыли бы назавтра. Разве что какая-нибудь добрая душа тиснула бы в подпольной газете статейку о мертвом герое. Б-рр! "Мертвый герой" звучит так же нелепо, как, скажем... симпатичный труп. Хотите быть симпатичным трупом, дуся моя? Я пасую, предпочитаю домзак!.. Да чего вы смотрите? Не согласны, что ли?

– Вы не кончили вашей истории, - промолвил Евгений Степанович дрожащим голосом, - пожалуйста, продолжайте!

Касацкий хрустнул пальцами и отвернулся.

– Не понимаю, чего вы хотите... Впрочем, черт!.. Хотите фактов? Извольте! Они выступили в назначенное время и перекололи караул. Разобрали пирамиды винтовок и пытались прорваться к фортам. Их встретили пулеметами... Бросились к арсеналу... Их окружили солдаты Енисейского полка... У них не было патронов. Начался расстрел. Их было не так уж много... К ночи все кончилось. Чего вам еще? Мелочей не помню, простите...

Суда из Свеаборга так и не прошли. Ошибка была или провокация - не знаю... Удивительно быстро все улеглось. Свезли на катерах трупы, вымыли мостовую...

– Олег Сергеевич, а что же Турок?
– спросил капитан едва слышно.
– С ним-то что же сталось, расскажите.

Касацкий поднялся и заходил взад и вперед, ежась от пьяного озноба.

– Что это вы вдруг о нем? Ну и любопытны вы, знаете... что да как, - он остановился и посмотрел как-то боком, не то улыбаясь, не то гримасничая. Повешен! Подробностей вам надо? К сожалению, не помню подробностей.

Евгений Степанович сидел неподвижно, тяжело дыша, лицо его залила густая краска.

– Вы не все сказали, Касацкий, - заговорил он со стремительностью нерешительного человека, отважившегося высказать правду, - молчите, больше не надо.

Я слышал об этой ужасной истории... Там было предательство, и вам это хорошо известно... вы...

– Юродивый!
– проскрежетал штурман, дрожа всем телом.
– Ишь ведь что вздумал... Нет, вы в самом деле сошли с ума! Послушайте...

– Зачем, зачем вы рассказали мне все это?
– вскрикнул Евгений Степанович, цепляясь за ручки кресла и силясь подняться.
– Кой черт связал меня с вами?

Я не сочувствую вам. Меня мутит от ваших мыслей и от вашей близости... Ах, почему я не могу разоблачить вас... и себя?

– Душа моя, да стоит ли мучиться?
– говорил Касацкий, протягивая руки и улыбаясь какой-то радостной, угодливой улыбкой.
– У вас тоже есть что скрывать? Я знал это, знал! Мы связаны крепко и кровно... только, ради бога, молчок! Мы будем жить долго. Ведь и здесь бывают иногда неплохие минутки... Даже совсем неплохие... Теперь мы сыграем на этом соревновании, я это устрою. Я все устрою, Евгений Степанович. Только молчок! А если вы попробуете...

Он не договорил и бросился вслед за капитаном. На лице его быстро чередовались умильно-ласковые и угрожающие гримасы. Но капитан вдруг обмяк и как бы смутился. От недавней вспышки гнева не осталось и следа.

– Я сам ношу в себе подобное воспоминание... или еще хуже, пробормотал он печально, - и я тоже не могу забыть и пытаюсь оправдаться перед собою, как и вы. Но не надо об этом говорить. Слышите ли? Никогда больше. А сказать, - нет, я никому не скажу. Никому...

Весть о стахановском рейсе облетела все закоулки порта. Танкер "Дербент" ушел в море, и о нем ничего не было слышно до утра. В шесть часов он откликнулся на вызов по радио, когда начальник эксплуатации пароходства запрашивал о скорости. Но радист Тарумов записал в журнал невиданную цифру четырнадцать узлов. Это было что-то уж слишком много и походило на ошибку. Из пароходства звонили, торопили с ответом. Тарумов решил проверить и вызвал "Дербент" вторично. Он пропустил время для передачи метеосводки, и на столе его накопился ворох неотправленных телеграмм. Он работал ключом до тех пор, пока не просвистало в ответ хриплое тональное радио: "Все в порядке. Скорость четырнадцать с половиной". И после короткой паузы отрывистая, как ругательство, звонкая дробь - "девяносто девять". Радист захохотал и бросил наушники. На международном языке радиолюбителей эта цифра означала "пошел к черту". Володька Макаров хулиганил от радости или взаправду сердился на частые вызовы.

– Ты понимаешь, Муся, - говорил Тарумов, - они перекрыли все прежние скорости! "Агамали" делает с грузом двенадцать, и это считается хорошим ходом.

Да что они, чудесники, что ли?

И Белецкая ответила сдержанно:

– Подождем радоваться. Они еще не пришли на рейд. Скорость большая, конечно, но... надо еще суметь закрепить достижение. До сих пор они вечно отставали, - прибавила она.

Но вскоре позвонили из редакции "Большевика Каспия", справлялись о скорости "Дербента". Муся говорила в трубку небрежным тоном: