"Помочь "Узбекистану" не можем из-за сильного ветра и искр. Вышлите спасательное судно. "Дербент". Кутасов".

– Это первый помощник писал?
– догадался Басов.
– Откуда у тебя телеграмма?

– Да очень просто! Пока Мустафа сиреной шумел, Касацкий написал этот документик и сунул Володьке, чтобы тот отправил по радио. А Володька, натурально, не отправил и сейчас хотел в гальюн захватить, да я у него отобрал. Это же клад! Ну, давай. На суде сгодится.
– Котельников аккуратно сложил листок.
– Теперь уж они не отвертятся. Угрызем паразитов! Сколько летим припаяют, как ты думаешь?

– Не знаю, - сказал Басов.
– Я не юрист. Жалко все-таки старика, добавил он брезгливо.

– Кого?

– Старика, говорю, жалко, капитана, В сущности, он очень несчастен...

Котельников перестал улыбаться.

– Жалко? Ай-ай! Но что ж теперь делать? Может быть, покрывать их будем, а? Как твое мнение?

– Ты меня не понял, - смутился Басов.
– Покрывать? Я только сказал про старика, что он жалок и...

– Жалок, говоришь? Ай-ай! А это что там лежит, ты видел?
– вдруг крикнул Котельников, ткнув пальцем в сторону канатного погреба.
– Кабы не твой старик, эти головешки были бы людьми. Слушай-ка, если ты вздумаешь его покрывать...

– Да у меня и в мыслях не было, - поспешно оправдывался Басов.
– Просто я сморозил глупость.

– Уж такую глупость! Хорошо, что мы одни. Ребята сейчас сердитые... Слышь-ка, а мальчонка-радист у меня на койке спит. Его Мустафа привез. Целехонек, только волосы немного опалило. Сначала все хныкал - танкера ему жалко и записные книжки сгорели. Там, говорит, много интересного было. А теперь умучился, спит. Худенький, руки как стебелечки, ты бы посмотрел!

Небо на востоке быстро светлело. Из-за моря выступали горы, похожие на стаю облаков, и за ними клубились облака, похожие на снеговые горы. Показался краешек солнца, и гребни волн жемчужно порозовели.

НЕОБХОДИМОСТЬ

Дождавшись смены, Белецкая торопливо, молча оделась. Ей хотелось теперь только одного - уйти незаметно, чтобы избежать расспросов сослуживцев. Но Лиза Звонникова ходила вокруг и плаксиво тянула:

– Да что же ты молчишь, Му-усь-ка? Это же что-то невероятное. Ну, Мусенька, милая, золотая, расскажи.

– Голова болит, - скороговоркой отвечала Муся, натягивая берет и глядясь в оконное стекло.
– Это такая жуть, что вспоминать неохота. Тебе Тарумов расскажет.

Она пошла к двери, но Лиза догнала ее и всплеснула руками.

– Муся, да ведь там же Сашка. Что же с ним-то? Муся, милая...

– Ты только сейчас вспомнила?
– злобно прорвалась Муся.
– Не знаю я ничего. Оставь меня.

Она выскочила на крыльцо и сбежала по ступенькам. За белыми домами вставало солнце, со стороны пекарен ветер доносил запах горячего хлеба. Люди бежали к трамвайной остановке, торопливо взбирались на подножки вагонов, и лица у них были совсем обыкновенные, озабоченные, немного помятые после сна.

В трамвае, усевшись между толстой старухой, сосавшей леденцы, и черным человеком в папахе, Муся почувствовала себя очень одинокой.

"Сейчас они подходят к Махачкале, - думала она.
– Саша стоит на палубе и смотрит на берег... Впрочем, зачем ему смотреть на берег? Вероятно, спит себе спокойно в каюте. Он всегда спокоен, доволен своим положением, а я мучаюсь неизвестно отчего. Ну, да хватит думать об этом... А вдруг он обожжен и лежит вместе с другими обожженными?"

Мусе представились белые койки и на них неподвижные фигуры, закрытые простынями. Она вздрогнула и испуганно оглянулась. Толстуха грызла леденец, сонно глядя перед собой, щеки ее тряслись от толчков трамвая. Человек в папахе собирался выходить и поглядывал в окно.

"Сколько времени мы не виделись, - думала Муся, - май, июнь, июль... она быстро загибала пальцы, шевеля губами, - август, сентябрь, октябрь... с половиной... Он не давал знать о себе, он выкинул меня из головы, вот и все. Ну и черт с ним, даже лучше! Ах, скорее бы домой".

Муся с ненавистью взглянула на толстуху и поджала под себя ноги. Трамвай загремел на стрелке, и в окнах замелькали деревья бульвара.

"Я вела себя как дура сегодня. Тарумов, вероятно, думает, что я просто курица-клушка, вроде Гали Гончаренко, которая спит с фотографией мужа. Ух, какая гадость! Но не все ли равно, что он там думает? Главное, я очень боюсь... и ничего не могу с собой поделать. Кажется, сейчас зареву. Ах, я просто сумасшедшая!"

На углу Молоканской Муся сошла с трамвая. На тротуаре какие-то двое читали газету. Высокий человек в морской фуражке обратился к другому:

– Это случилось сегодня ночью, значит, в газетах появится завтра. Конечно, завтра, а не сегодня.
– Он, улыбаясь, смотрел на Мусю и толкнул товарища, чтобы тот оглянулся.
– Эх, хороши девушки бакинские - первый сорт!

Добежав до перекрестка, Муся остановилась. Моряк все смотрел на нее с бесцеремонным любопытством и даже как будто собирался подойти. Муся подумала с минуту и вдруг опрометью бросилась через дорогу.