Но злить неверных сегодня не пришлось. Когда в девять часов монитор погас-умолк, — Абдула, завтракая, наслаждался любимыми песнями популярной арабской группы, — «зазеркалье» не возникло, стена так и осталась непрозрачно-салатовой.

Вместо этого в ней вдруг обнаружилась дверца, с краю с той стороны, где тренажер со шведской стенкой. В дверцу вошли три фигуры: сперва охранник в темном своем комбинезоне, потом человек в зеленом врачебном халате со стетоскопом на шее и потом снова охранник. Войдя, все трое стали спиной ко входу, охранники по бокам, тот, что в зеленом, между ними, и кто-то из них сказал:

— Медосмотр! Подойдите к лежанке, пожалуйста!

Говорил, скорее всего, тот, что в зеленом, но ручаться Абдула не стал бы: у всех троих на лицах были плотные марлевые повязки, и от которого именно доносился голос, было сразу не разобрать. Да и не важно это! Присутствие охранников ясно показывало, что на «пожалуйста» слишком полагаться не следует: не подойдешь — подтащат. Абдула подошел.

Вошедшие двинулись туда же, охранники к изголовьям, а «зеленый», — понятно, что врач, — к центру кушетки со стороны Абдулы. Жестом он велел Абдуле садиться и показал, что надо раздеться до пояса. Ни строптивости, ни бестолковости Абдула демонстрировать не стал: не сядешь — усадят, не разденешься — разденут…

Врач принялся выслушивать, выстукивать, только и произнес два слова: «Дышите» — и следом: «Не дышите». Позволить снова задышать он, видимо, забыл, и Абдула сам себе это позволил, когда врач оставил стетоскоп и, приподнимая веки узника, стал разглядывать его глаза.

Потом Абдуле жестом же велели лечь, охранники пристегнули его в груди вместе с руками, в бедрах и в ногах ниже колен невесть откуда взявшимися резиновыми жгутами к лежанке, а врач потянул из-за двери браслеты-зажимы-присоски на проводах и стал лепить их к Абдуле, к запястьям, щиколоткам и груди: снимал кардиограмму.

Флюорографию Абдула проходил в прежней своей тюрьме не так давно и потому не ожидал, что сейчас к нему в камеру вкатят рентгеновский аппарат. Но в том, что вкатят, если понадобится, он ни секунды не сомневался.

Холодные зажимы и присоски приятно щекотали. Но вот процедура закончилась, все это сняли, а жгуты снимать не торопились. Наклонив голову, Абдула увидел, что врач маленьким шприцем тянется к вене на сгибе правого локтя. В вену он попал очень ловко, Абдула не успел ойкнуть даже мысленно, а шприц уж наполнился темной венозной кровью. «Для анализа, — подумал Абдула. — А кал и мочу, наверное, берут прямо из унитаза, там этого добра хватает!»

Врач вытащил иглу, потер место укола душистой ваткой и произнес последние слова за весь визит:

— Жалобы есть?

Жалоб, конечно, не было, но вроде бы такой вопрос полагается задавать в начале визита, а не в конце… Или он был так уверен, что жалоб не будет?..

Врач, не дождавшись ответа, — а ждал он секунды три, не больше, — поднялся (перед этим он присел к Абдуле на койку для укола), уложил свой шприц в поданную охранником коробочку, сунул коробочку в огромный боковой карман халата и двинулся к выходу. Один из охранников, подобрав провода кардиографа, последовал за ним, и дверь за обоими затворилась, неразличимо слившись со стеной. Второй охранник остался.

Из-за стенки ванной (кстати, тоже непрозрачной) донесся какой-то шум. Охранник махнул рукой в том направлении:

— Бриться! — «Пожалуйста» он не добавил.

В ванной у того входа, через который сюда впервые проник Абдула, имелся выступ вроде стула, на нем еще каждое утро появлялся новый комплект одежды: Абдула все еще не удосужился выяснить, как. Теперь возле этого выступа-стула стоял человек в белом халате и тоже в белой марлевой повязке на лице, очевидно, цирюльник, в одной руке он держал большую белую салфетку, а в другой… — ну да, электробритву! «Они что же, электробритвой собираются голову мне брить?! Да ни за что!» — Абдула возмущенно повернулся назад, к охраннику, но тот, сложив руки на груди, стоял так невозмутимо, что Абдула сразу же сник.

Ну да, сам не усядешься, такой в два счета скрутит, усадит… Да, собственно, и усаживать ему совсем не нужно! Не хочешь бриться? И не надо! Ступай себе, отпускай хоть косицу, хоть шевелюру!.. — от беспомощности Абдуле захотелось завыть. Может, и вправду отказаться, хотя бы на сегодня? — Абдула провел ладонью по голове. Брили его во вторник, сегодня пятница, за три дня волосы толком не отросли, только слегка покалывают. Можно и оставить, но следующее бритье когда, снова в пятницу? — за неделю слишком отрастут… Значит, сперва еще машинкой будут стричь… Э!.. — Абдула в отчаянии махнул рукой: — Пусть бреют, электробритвой так электробритвой (насчет наличия у «этой стервы» мнения «современных богословов» о допустимости ритуального бритья головы электробритвой он даже ни капельки не сомневался).

Бритва оказалась хорошая, почти бесшумная и совершенно не щипала. Снабженная к тому же вакуумным насосом, она всасывала сбритые волоски, значит, колоться ничего совсем не будет. Цирюльник работал быстро, сноровисто и молча. Только закончив, коротко спросил:

— Бороду оставить?

— Да, — кивнул Абдула, — оставить.

— Тогда все, — сказал цирюльник, снял с шеи Абдулы повязанную перед тем салфетку, скомкал ее, обмахнул голову, лицо и шею Абдулы от воображаемых волосков, скомкал салфетку еще больше и ловко, как заправский баскетболист, запустил ею точно в «очко» унитаза. Проводив глазами салфетку и снова повернувшись к парикмахеру, Абдула увидел его спину: тот уже собирался выходить.