Воспитательница детям не мешала, спокойно стояла и ждала минут десять, а потом, когда положенное время, как видно, истекло, громко захлопала в ладоши, сразу перекрыв многоголосый «Паф! Паф!», и дети на удивление быстро умолкли и снова стали в ряд.

Свет в «зазеркалье» погас (или стекло потемнело), а минут через пять там стояла уже другая группа мальчишек, чуть постарше. Эти вели себя примерно так же, как и предыдущие, тоже довольно скоро от созерцания перешли к стрельбе, и Абдула даже подыграл им, вытянув в их сторону обе руки с растопыренными пистолетом пальцами и открыв ответный огонь: «Бах! Бах!»

Дети пришли в восторг и запалили с удвоенным энтузиазмом: «Паф-паф!» Кто-то из них закричал: «Я тебя убил, Абдула, падай!», — остальные подхватили: «Я тебя тоже убил, падай, падай!». Абдула послушно повалился на пол, картинно перекатился раз, два и замер. Дети, постреляв еще немного, смолкли, прижались к стеклу, глядели на лежащего неподвижно Абдулу, не отрываясь. И тогда Абдула неожиданно вскочил с пола и рывком бросился к стеклу, испуская жуткий рев: «Аа-а-а!!!»

Дети в ужасе отпрянули, свет немедленно погас. Никаких звуков из-за стекла больше не доносилось: очевидно, звук здесь, когда надо, перекрывался. Как там воспитательница наводила порядок, Абдула, следовательно, узнать не мог, но справилась она отлично: следующая группа возникла точно по графику, минуты от силы через полторы.

Этим было лет по тринадцать-четырнадцать, и никакой стрельбы с ними не произошло. Выслушав воспитательницу, они сперва спокойно постояли, негромко переговариваясь и обсуждая скорее обстановку в камере Абдулы, нежели самого Абдулу. Один из них, веснущатый и рыжеватый (и в очках, конечно), сделал было движение в сторону Абдулы, как бы намереваясь о чем-то спросить, но передумал и отступил.

Потом они все сгрудились плотной группкой и стали ходить вдоль стекла, следуя за движениями Абдулы, который в этот момент принялся расхаживать по своей камере. Кроме стекла, Абдулу отделяла от них только невысокая кушетка, так что и он их, и они его видели отлично.

— Абдула! — стали доноситься из-за стекла голоса, — сперва робко, потом погромче: — Абдула!

— Ну, чего вам? — повернулся к ним Абдула, остановившись у окна (теперь закрытого).

— Почему ты убиваешь людей, Абдула? Тебе нравится убивать, Абдула?

Вопросы сыпались вразнобой, скоро они слились в неразличимой перекличке, но один, не самый громкий, кстати, вдруг прозвучал совершенно отчетливо:

— А меня ты убил бы, Абдула?

Абдула посмотрел и увидел, кто спрашивает, — тощий невысокой парень, стоявший ближе всех, вытягивая тонкую свою шею и глядя на Абдулу большими карими глазами: очков он не носил.

— Ты хотел бы убить меня, Абдула? — и шея его вытягивалась все больше, как бы приглашая Абдулу сомкнуть на ней ладони и душить, душить…

К счастью, время этой группы тоже истекло.

Последними пришли самые старшие, частью подростки, частью уже юноши. Очков среди них не носил почти никто: может, носили контактные линзы, а может, кое-кто и вылечился, — с возрастом близорукость иногда проходит, особенно с такими, как у них, врачами… По этим, старшим, было ясно видно, что к слою они относятся не к самому среднему: если младшие мальчишки были одеты просто чисто и аккуратно, то эти — элегантно. И вели они себя сдержано, у стекла не толпились, из воображаемых пистолетов не палили и шеи свои для удушения не протягивали. Нет, они держались солидно, разговаривали меж собой негромко и на Абдулу поглядывали с откровенным презрением.

Один из них, повыше остальных, с широкими спортивными плечами, светлой шевелюрой из-под кипы (пейсов он не носил) и светлыми голубыми глазами без очков, отделился от группы парней, с которой беседовал, и со словами: «Да, я скажу» — подошел и стал за стеклом прямо напротив Абдулы, который сидел на кушетке.

— Абдула, — начал он, — я хочу тебе сказать… Да, нас предупредили, чтобы мы тут не ругались, и потому всего, что я хотел бы тебе сказать, я говорить не буду!

Воспитательница насторожилась, но пока не вмешивалась, а из группы, от которой отделился парень, донеслись одобрительные смешки.

— Так вот, — продолжал парень, — ругаться я не буду, это запрещено. Однако у меня есть мнение, и я, свободный гражданин свободной страны, имею право его высказать, и никто не может мне это запретить! — с оттенком вызова он бросил взгляд в сторону воспитательницы: та по-прежнему молчала.

— Так вот, — повторил парень, — по моему мнению, Абдула, ты самый вонючий говнюк на свете!

— Кевин! — строго подала голос воспитательница.

— Да, мэм! — Кевин поклонился в ее сторону. — Я закончил!

И под одобрительные возгласы товарищей он вернулся к группе, от которой перед этим отделился.

После этого наступила очередь девочек. Одетые в те же цвета, что и мальчики, — черные юбочки, белые блузочки, черные жилетки, — и с такими же, как у мальчиков, кипами-шапочками, из-под которых почти у всех выбивались кудряшки, и черные, и рыжие, и светлые, и просто никакие, они вели себя, конечно, по-другому: пальчики в пистолеты не складывали, «Паф-паф!» не кричали, а стояли в ряд, переминаясь, попрыскивая и перешептываясь. Те, что постарше, держались посвободнее, на Абдулу смотрели посмелее, но все равно вопросов никаких не задавали, по крайней мере, в двух первых группах, и что там у них по его поводу кружилось в головах, было непонятно.