— Это Дэннис Барлоу, отделение классической филологии, дипломник… [11]

— А вы тоже поэт, мистер Барлоу? — подчеркнутым тоном простушки протянула она в его сторону, однако выделив при этом слово «тоже».

— Нет, сам я стихов не пишу… — буркнул парень в ответ, подчеркнув тоном слово «сам», и тут же вновь уткнулся в свою книгу.

Так началось их знакомство, а каких-то полгода спустя последовала свадьба. Дэннис тем временем защитил свой диплом, а Кимберли решила больше в колледж не возвращаться.

Дед был не против раннего замужества внучки, Дэннис ему понравился. Но в брачном контракте по его настоянию появился пункт, согласно которому все деньги Кимберли в случае ее смерти наследовали дети, а не муж, если же Кимберли умрет бездетной, то все ее деньги поделятся между кузенами с племянниками поровну, при этом муж получит равную со всеми долю. (Стоит заметить, что даже такая усеченная доля многократно превышала все материальные амбиции молодого филолога: еще бы, ведь все самые престижные гранты на свете, о каких ему только случалось мечтать или слышать, в совокупности не покрывали даже малой ее части.)

Завещание Тимоти О’Рейли было составлено в таком же смысле, причем все ограничения по наследованию заканчивались на детях Кимберли по достижении ими совершеннолетия. Если же эти дети, один или несколько, умерли бы по вступлении в права наследования, но до достижения совершеннолетия, им бы наследовал не отец, а братья-сестры, а за отсутствием таковых — все те же остающиеся на тот момент в живых кузены и племянники, наравне с отцом. На случай, если бы кто-либо из детей Кимберли вступил в брак и затем скончался бездетным до достижения совершеннолетия, супруг такого ребенка также не наследовал бы его состояния целиком, а только равную со всеми родственниками долю.

Абдулу такое перечисление возможных смертей всех наследников расстроило. Еще бы, получалось, эти неверные не столько боялись смерти, сколько интересовались ее юридическими последствиями!

Не понравилось ему и то, как свободно старый Тимоти обращался со своим огромным состоянием. Такое было вовсе не в обычае у миллиардеров: как правило, они прежде всего пеклись о сохранении и процветании своей империи, и в завещании наследниками назначали тех, кто, по их мнению — истинному или ошибочному, другой вопрос, — были наиболее способны этому содействовать. А Тимоти, не колеблясь, готов был разодрать свою «империю» на куски, лишь бы не обделить ни одного, даже самого никчемного, из огромной кучи своих родственников. Если же для Кимберли делалось исключение, то делалось оно именно для Кимберли, а не для империи. Правда, Тиму О’Рейли и тут, как всегда, повезло: вместе с деньгами внучка унаследовала все его таланты, и даже в превосходной степени, настолько, что, словно бы играючи и как будто не слишком занимаясь делами, она за четверть века более чем утроила состояние деда.

Но это казалось просто сказочным везением. Ничто заранее не указывало на то, чтобы Ким была хоть чуточку способнее содействовать процветанию империи, нежели остальные члены семейства. Такой вот субъективизм со стороны старого Тимоти, и это, повторяем, Абдуле совершенно не понравилось.

Свадебный репортаж ему вообще надоел: дальше пошла бабья дребедень о нарядах невесты, нарядах подружек, церковном убранстве, свадебном обеде, — кто в чем был да что там ели… — Кстати, как там наш ужин? — А, еще полчаса… — Абдула снова поводил большим пальцем правой руки по сенсорной панели, вернулся в главное меню.

И там на глаза ему сразу попалась ссылка, — как это раньше не заметил? — «Наша тюрьма (телерепортаж)».

Больше всего его поражала скорость загрузки: без малейшей задержки, сразу за нажатием, открывались картинки, надписи, меню… Видеофайл мгновенно развернулся на весь экран и чуть не оглушил Абдулу неожиданно громким звуком музыкальной заставки. Впрочем, регулятор виднелся. Абдула укротил громкость и, в очередной раз подивившись: вот это техника! — принялся смотреть.

Да, это был телерепортаж, причем прямо из камеры Абдулы или из точно такой же.

— Хелло, я Эллис Пирсон, — прозвучал уверенный женский голос.

Ведущая, сухощавая блондинка, подтянутая и энергичная, как все американские телеведущие, говорила в большой микрофон, который держала в руке, очевидно, для имиджа: наверняка в какой-нибудь брошке-застежке был у нее микрофон почувствительнее, но если у нас репортаж, надо, чтобы зритель видел ведущего с микрофоном наперевес: так выразительнее. Впрочем, у Абдулы такие женщины вызывали прежде всего раздражение, как раз вот этим своим «имиджем»: нескромная уверенность движений, белый брючный костюм, — шариат не возбраняет женщинам носить шаровары, но только ради скромности под платьем, а эти — таскают брюки, а не шаровары, и вовсе не из скромности, а чтобы подчеркнуть, что ни в чем не уступают мужчинам. «Ну, а не уступаете, тогда не жалуйтесь! — со злостью подумал Абдула. — Будем вас убивать наравне с мужчинами».

— Мы с вами находимся, — глядя в экран, говорила тем временем ведущая, — в помещении, которое мисс Барлоу, директриса данного заведения, называет камерой, а свое заведение в целом — тюрьмой. Однако я должна признаться, — тут ведущая доверительно понизила голос, — что никогда в жизни не видела ничего, меньше похожего на камеру или на тюрьму…

Абдула вынужден был целиком с ней согласиться.

Дальше, двигаясь по камере с раздражающей Абдулу живостью, ведущая словно бы из любопытства стала трогать, щупать, показывать все то, что Абдула уже более-менее в камере изучил: монитор — включила и присвистнула: «Вот это скорость!» — вывела на экран обеденное меню: камера ненадолго показала его наплывом, — потом потрогала окошко для обеда, окошко для напитков между едой, вынула белый пористый стаканчик с чем-то, отхлебнула: «Вау, супер!» — поискав, нашла, куда его выбросить, — Абдула прежде этой заслонки не видел; потом толкнула дверцу в ванную и осмотрела все, вплоть до унитаза, и даже слив нажала, бесстыжая, но душ пускать остереглась, не вовсе дура, а только кран и струйку геля, и комментировала, комментировала…