Утром в воскресенье за стеклом возникло то же небольшое, задрапированное тканью помещение, в котором Кимберли появлялась чаще всего.

На этот раз она там находилась не одна, с ней был высокий немолодой мужчина с залысинами на все еще пышной седоватой шевелюре и в очках. Лет ему было хорошо за шестьдесят, но выглядел, как водится у гяуров, он очень свежим и моложавым. В правой руке он держал большую изогнутую трубку, но в рот ее не клал, зажимая большим пальцем чашечку, и было ясно, что табака в ней нет либо он не горит.

В помещении имелось два удобных полукресла, но оба, и Кимберли, и ее спутник, не сидели, а стояли вполоборота друг к другу и к Абдуле.

— Вот Абдула, папа, — сказала Кимберли, указывая рукой в сторону стекла.

Мужчина начал было какую-то фразу по-арабски, но с таким жутким акцентом, что сам смутился и умолк на полуслове. Абдула, даже если бы знал арабский гораздо лучше, все равно бы ничего не понял. Мужчина, а собственно мистер Барлоу, сделал шаг в сторону стекла и заговорил уже по-английски:

— Я хотел вас спросить, Абдула: почему вы так озлобились?

Абдула ничего не отвечал, и мистер Барлоу после короткой паузы продолжил:

— Неужели у вас не нашлось бы иного выхода, нежели закончить свою жизнь… вот здесь?.. — он обвел рукою с трубкой камеру Абдулы.

— Нет, я конечно, понимаю, — продолжал мистер Барлоу, — у вас наверняка было ужасно тяжелое детство: война, бомбежки, скорее всего, голод… Вам было тяжело…

«Что ты знаешь, что значит: «тяжело»?» — со злобой подумал Абдула.

— Я вовсе не хочу равняться с вами, но, знаете, мое детство тоже было несладким… По-своему, конечно, — без голода и бомб, но с вечно пьяным отцом… Для ребенка это, может, не намного лучше бомбежки.

Абдула ничего не отвечал, но мистер Барлоу, как видно, вовсе не нуждался в ответных репликах. Речь его текла спокойно, без долгих запинок: сказывался, очевидно, преподавательский опыт.

— Мы жили в Абердине, в Шотландии, — говорил он. — Моя мама шотландка, а папа шотландцем не был, но пить пытался, как шотландцы, а это безнадежная затея: нужно быть шотландцем, чтобы пить по-шотландски…

Абдула не знал, как пьют шотландцы, но помнил, как пьют русские, и потому не мог не согласиться, что в таких делах ни в коем случае нельзя недооценивать генетики и национальных традиций. Вот взять, к примеру, анашу (русские почему-то называли ее «план»). В тех странах, откуда родом Абдула, ее испокон веков употребляли все, от мала до велика, и курили, и даже плов, случалось, посыпали — и ничего, никто с ума от этого не сходил!

Сам Абдула тоже пару раз побаловался, еще в детстве, но ничего особенного не почувствовал. Ему так и говорили: надо «прикуриться», но специально «прикуриваться» как-то не захотелось, и Абдула так и остался в стороне от этого увлечения. Он мог иногда сделать затяжку-другую, чтобы поддержать компанию, как непьющий европеец может чокнуться с друзьями, но сам об анаше не вспоминал. И все соплеменники Абдулы относились к ней так же спокойно: при случае покурят, но всю свою жизнь завязывать на конопле никто не станет!

Исключения бывают, как не бывать, но уж никак не больше, чем в Европе пьяниц!

А что случилось с этими «культурными» и «цивилизованными», едва они дорвались до той же анаши и прочего, чем на Востоке всегда умели только баловаться? Какая пошла у них повальная наркомания! Сколько жизней искалеченных, сколько судеб покореженных! Какие меры драконовские принимают, сколько людей по тюрьмам сидят только потому, что нашлось в кармане чуть больше этой самой анаши, чем разрешил какой-то там Верховный Cуд?! Кстати, меньше бы запрещали, меньше бы употребляли: никто не стал бы специально по школам малышне бесплатно дозы раздавать, чтобы создавать себе клиентуру. Невыгодно бы было. А так — отдача докатилась и до самого Востока: на родине у Абдулы сегодня сельскохозяйственное производство прекратилось почти полностью, крестьяне выращивают продовольствия ровно столько, чтобы самим хватило, а все остальное засевают коноплей и маком: так гораздо выгоднее! Да что там — «выгоднее», иначе там сегодня просто не проживешь! «И вот теперь, по-ихнему, выходит, что мы — наркодельцы, а эти свиньи — пострадавшие?! У, зар-разы!» — Абдула едва сдержался, чтобы не зарычать.

Мистер Барлоу тем временем рассказывал, как ему приходилось прятаться от пьяного отца в углах пустынных комнат: дом у них был большой, достался от шотландских предков матери, но не обставленный как следует и неотапливаемый, холодный.

Однажды, когда папаша слишком сильно разбуянился, пришлось залезть даже в каминную трубу (для маленьких ног Дэнниса там нашлись достаточно удобные выемки-опоры) и проторчать там, коченея, чуть не два часа, пока родитель не угомонился.

Едва закончив школу, Дэннис ушел из дому. Отец к тому времени сильно сдал, съежился и, хотя скандалил и ругался по-прежнему, но больше рук не распускал: мать стала с ним справляться.

Дэннис добрался до Глазго, поработал в недорогой столовой подавальщиком, а потом устроился помощником стюарда на один из последних пароходов, все еще совершавших тогда регулярные пассажирские рейсы через Атлантику, а когда линию закрыли, Дэннис сошел на берег со своего последнего рейса не в Англии, а в Америке.

Дальнейшие подробности, про то, как Дэннис путем упорного труда и старательной учебы закончил колледж, и тому подобную сентиментальную информацию Абдула пропустил мимо ушей.