В чем именно глубинная разница любви и влюбленности? В мировой культуре и в обиходе здесь чаще всего встречаются два одинаково внешних взгляда: сторонники одного думают, что любовь сильнее, а влюбленность слабее; сторонники другого не отличают любовь и влюбленность, называют именем любви всякое влечение.

Такое смешивание с материком любви соседних архипелагов, пожалуй, не просто рождает путаницу понятий. Оно как бы возводит в ранг любви то, что стоит «ниже» любви, а саму любовь низводит с ее вершин к ее склону или подножью. А ведь любовь и влюбленность – это как алмаз и графит: они хотя и произошли из одного вещества, но отличаются друг от друга и своими главными свойствами, и своим строением.

… Вот Андрей Болконский признается в любви Наташе Ростовой, получает ответное «да» – и в душе его вдруг разыгрывается разительный переворот.

«Князь Андрей держал ее руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее».

Влюбленность, которую питал к Наташе Андрей Болконский, как бы состояла из одного только психологического вещества – «поэтической и таинственной прелести желания». И, как почти всякое желание, эта влюбленность была «я-центрическим» чувством, чувством для себя.

Пройдя через мгновенное превращение, влюбленность стала другим чувством, более сложным и «двуцентричным», не только для себя, но и для нее. Она состоит теперь не из одного, а из разных психологических веществ: к чувствам для себя добавились чувства для нее, переживания за нее – жалость к ее слабости, страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и радостное сознание долга…

Влюбленность чаще всего – чувство «я-центрическое», чувство для себя. Она может быть горячее любви, может жечь человека сильнее; но она мельче проникает в душевные глубины человека и поэтому меньше меняет его и быстрее гаснет.

Любовь поражает человека глубже влюбленности, она проникает во все самые потаенные уголки его души, заполоняет всю ее – и поэтому дольше живет в человеке и больше меняет его.

Не-эгоизм и двуцентричность любви – это, видимо, ее основа основ, ее самое человечное свойство и главный, наверно, водораздел, который отличает ее от влюбленности. Равновесие своих и чужих интересов (пусть приблизительное), отношение к любимому как к самому себе – это, пожалуй, центральная сердцевина любви, и лучи этого равновесия просвечивают сквозь все любовные ощущения.

Но любовь (или сердечное влечение) – чаще всего главная опора только в первые годы супружества. Потом у большинства ее заменяют или другие чувства, или привычки, или родительские обязанности, или покорность судьбе, или то и другое вместе.

Социолог Н. Юркевич (Минск) выявил, что 70 % опрошенных им людей женились по любви [96] , но только 46 % любят своего супруга и сейчас. Ленинградский социолог С. Голод обследовал людей с пяти-шестилетним стажем супружества и выяснил, что 28 % из них скрепляет друг с другом привычка, 24 % – общие взгляды и интересы, 22 % – любовь к детям, 16,6 % – физическая близость. То есть половину этих людей соединяет не тяготение друг к другу, не личностные связи, а привычка и дети, четверть – близость интересов, личное духовное тяготение и шестую часть – личное физическое влечение.

И другие опросы говорят, что главная опора большинства браков со стажем – уже не сами по себе любовные тяготения.

Судьба брака, наверно, больше зависит не от чувства, с которым люди женятся, а от их душевных свойств: доброты или недоброты, эгоизма или антиэгоизма, радушия или равнодушия. От этих свойств, пожалуй, больше, чем от любви, зависит, как люди поведут себя друг с другом, насколько они подойдут друг другу, – то есть зависят и сами судьбы любви.

Нынешний человек очень усложнился, и самой его подспудной психологии нужно, чтобы у него и у близкого ему человека «рифмовались» основы их существа. Чем индивидуальнее человек, тем больше ему, наверно, надо, чтобы у близкого человека было как можно больше близких сторон.

Это, видимо, новый психологический закон, который правит сейчас судьбами брака, особенно у нынешнего горожанина с его индивидуализацией и приглушением чувств.

Поэтому не чувства – главная психологическая опора теперешнего брака, а широкая совместимость жены и мужа (в которую входят и их чувства): совместимость этих чувств – любви, симпатии, влечения; совместимость темпераментов, характеров; совместимость интересов, идеалов; совместимость привычек, поведения. Пожалуй, именно от такой многослойной личностной совместимости – эмоциональной, духовной, моральной, сексуальной – и зависят сейчас судьбы брака: чем полнее она, чем лучше сочетаются разные индивидуальности, тем легче мужу и жене друг с другом; чем меньше – тем хуже их жизнь.

Этот принцип почти зеркально отвечает новой природе современного человека-личности, новым основам его психики. А строить жизнь в согласии с природой человека – это, наверно, один из самых гуманных и самых краеугольных идеалов человечества.

Любовные тяготения – только одна сторона супружеской совместимости, и главным видом совместимости они служат чаще всего только в молодом браке. Чем старше брак, тем больше центр его тяжести переходит на другие виды совместимости, больше зависящие от личностных свойств людей.