– Ни один человек не обязан гореть из-за книги, – возразил клирик. – Если он раскается в совершенном святотатстве и отречется от дьявола, он получит прощение.

– Ха! – воскликнул Сильвестр. – Это вы называете прощением? То, что человек с вязанкой хвороста должен бегать по улицам и унижаться перед людьми вроде вас? Что его вызывают в собор Святого Павла, чтобы он на ступенях признался, что у него больше нет своего достоинства, что он жалкий грешник?

– Смирение еще никому не вредило, оно суть благодеяние для души.

– И вы в этом разбираетесь? В смирении? Поэтому вы унижаете мальчика, который вас уважает, и вбиваете ему в голову, что совершили благодеяние? Поэтому требуете, чтобы христиане объявили ересью свою тоску по слову Божьему, по своей любви к жизни, по своей гордости? Если спросите меня, я отвечу: в каждом человеке больше Бога, чем в ваших бессердечных догмах.

– Одно скажу я вам, – заявил клирик. Голос его был тонким и острым, как клинок, которым брился Энтони. – Если бы мне пришлось опасаться, что вы можете толкнуть моего мальчика в объятия дьявола, я немедленно написал бы епископу Танстоллу.

– Он не ваш! И давно не мальчик. Он мужчина и строит корабль на верфи лондонского Тауэра.

С этими словами Сильвестр развернулся и выбежал на улицу, опасаясь задохнуться в тесной комнате. «Новая эпоха столь чудесна, – думал он. – Но от страха перед самой собой она теряет рассудок».

Дома он обнаружил отца и тетушку, сидевших у огня и мило переругивавшихся, словно давно женатая пара. Перед ними на столе стоял кувшин и бокал с вином, которое его отец приправлял корицей и кардамоном и называл «подсластителем мира». «Как же нам хорошо, – подумалось Сильвестру, – сколько прелести в жизни! Разве можно упрекать нас в том, что, боясь смерти, мы цепляемся за нее».

Две пары глаз, голубые и карие, уставились на него.

– Где Фенелла? – спросил он.

Тетушка вскочила.

– Наверное, скорее стоило бы спросить, где был ты, молодой человек?

– А вы что, беспокоились? – С плеч словно свалилась часть тяжести. Этот дом обладал странной магией и силой успокаивать разволновавшийся мир.

– Немного, – ответил отец. – Ты из Саутгемптона обычно возвращаешься быстрее, а в городе вроде как беспорядки.

– Я ничего такого не видел, – ответил Сильвестр. – Просто еще заходил к отцу Бенедикту.

– Энтони прислал письмо?

– Да.

По лицу тетушки промелькнула улыбка.

– Как он поживает? Снова в Англии?

Сильвестр кивнул.

– В Лондоне. Целый и невредимый.

– Слава Богу, – вздохнул отец. – Чем занимается? Ему что-нибудь нужно?

– Ты же знаешь Энтони, – ответил Сильвестр. – Он строит корабль, и ему ничего не нужно.

– Конечно. Как же иначе? – Отец улыбнулся. – Есть хочешь? Карлос держит еду в тепле, у нас еще остался паштет из вальдшнепа.

– Я поел по дороге, – солгал Сильвестр, который не мог выносить потрескивание огня, смотреть на пламя и слушать, как кипит жир.

– Значит, тогда пойди наверх и посмотри, как там твоя Фенелла, – посоветовал ему отец. – Она не захотела спуститься и поесть. Сказала, что ей нехорошо, но мы с Микой опасаемся, что ее что-то мучит.

– Что в этом удивительного! – Тетушка Микаэла запрокинула голову, отбросила волосы назад и открыла взглядам кустики в ушах.

– Теперь, когда сердечный друг в безопасности на острове, может быть, стоит заняться дамой сердца? Насколько я помню, эта семья собиралась праздновать свадьбу.

– Это не к спеху, – отмахнулся Сильвестр.

– Ах, не к спеху? – Тетушка уперла руки в по-прежнему стройные бедра. – А кто это решает, а? Ты или та несчастная девушка, которая отдала свое сердце легкомысленному человеку? Думаешь, девице приятно ждать под крышей жениха до дня святого Непоймикого? Ты не тот человек, который не нравится дамам, милая моя треска. Как думаешь, что творится в голове у твоей невесты, когда она сидит здесь день-деньской?

– У нас с Фенеллой полное единодушие в этом вопросе, – резко осадил ее Сильвестр, чтобы покончить с неприятным разговором.

Но тетушка Микаэла никогда еще никому не позволяла запретить себе говорить на какую бы то ни было тему, которую она еще не закрыла.

– Значит, единодушие! – произнесла она. – А что бедняжке остается, кроме как соглашаться с тобой? У нее нет отца, нет приданого, никого, кто бы за нее вступился. Неужели ты действительно настолько жестокосерден, чтобы дать ей это почувствовать? Мне будет стыдно, Сильвестр, что я вовремя не отходила тебя палкой и не научила, как должен вести себя порядочный человек. Мне будет очень стыдно перед Богом и моей сестрой, незабвенной Хуаной.