Помни о секретности расследования. Никому о нём ни слова, даже если тебя арестуют жандармы и начнут пытать. Ты доверенное лицо премьер-министра, выполняешь порученное им дело государственной важности – это всё, что ты можешь сообщить о себе людям. О расследовании по СЛТ никто не должен узнать, это твёрдое требование Столыпина.

В Иркутск поезжай на днях. Уладь в Петербурге все свои дела, подготовься к длительной командировке, закупись всем необходимым и выдвигайся. Как только прибудешь в Иркутск, немедленно телеграфируй мне об этом. Я буду ждать твоих сообщений круглосуточно.

Это всё. Приступайте к расследованию, Пётр Васильевич.

Пётр, до крайности взволнованный, коротко кивнул головой, собрал свои вещи, убрал тяжёлый конверт в портфель и шагнул к двери кабинета. Напоследок он остановился у неё, обернулся и внимательно посмотрел на замерших начальников, молча за ним наблюдающих.

– Ожидай меня внизу, – повелительно сказал Кошко. – Я с тобой переговорю дополнительно. Владимир Гаврилович в курсе.

Пётр ещё раз кивнул головой и вышел из кабинета.

На площадке перед кабинетом стоял сыскной фотограф Рогалёв. Он был с большим, на массивной треноге фотоаппаратом. Рогалёв выглядел взволнованным, Петра он осмотрел пугливыми мечущимися глазами.

– Ваше благородие, – быстрым испуганным голосом обратился он к Петру, – по отделению прошёл слух, что там сам Аркадий Францевич находится, из Москвы приехал! Это так? Не подтвердите мне?

Пётр не нашёл, что ответить. Он оказался растерян таким вопросом.

– Вот, имею желание сфотографировать наших уважаемых персон, Владимира Гавриловича и Аркадия Францевича, пока они тут вместе! Когда ещё такое случится!

Не дождавшись ответа от Петра, Рогалёв, решившись, приоткрыл дверь кабинета и, всунув в щель свою голову, дрожащим голосом спросил разрешения сфотографировать начальников двух сысков вместе, на память. Вероятно, получив согласие, он быстро вбежал с фотоаппаратом в кабинет, даже не удосужившись её за собой прикрыть.

Пётр закрыл дверь, надел на себя пальто, поднял с пола свой тяжёлый портфель и неспешно зашагал к лестнице.

Рогалёв был любителем исторических фотографий. Благодаря его энтузиазму у некоторых чиновников отделения на квартирах хранились групповые снимки, которые он им дарил. Может быть, когда-нибудь они станут частью экспозиции музея петербуржского уголовного сыска, при Филиппове ставшего эффективным могучим подразделением.

Выйдя на крыльцо отделения, Пётр глубже натянул под ледяным сырым ветром на голову фуражку и осмотрелся. Здесь стало людно. Несколько полицейских и около двух десятков в основном прилично одетых горожан ожидали приёма Филиппова. Сюда они приходили ежедневно, со всего Петербурга, просить начальника сыска о какой-либо помощи, часто по самым простым вопросам, вполне способным рассматриваться сыщиками на полицейских участках. Филиппов обычно принимал всех, уделяя каждому своё внимание. Его рабочий день, соответственно, был перегружен, и спускался глубоким вечером в свою казённую квартиру начальник сыска смертельно уставшим.

Квартира Филиппова располагалась здесь же, на первом этаже здания сыска. Никто из сыщиков в неё, естественно, никогда не допускался, поэтому как она выглядит изнутри, Пётр не имел ни малейшего представления. Наверняка она была большой, даже огромной, с несколькими светлыми комнатами. В квартире вместе с Филипповым проживала его небольшая семья: жена, сын с дочерью. Одна или две комнаты были заняты прислугой.

Филиппов по нынешним временам ежемесячно получал огромное жалованье – со всеми надбавками и премиями оно составляло пятьсот рублей. От некоторых сыщиков Пётр слышал, что около тысячи рублей в месяц (размер жалованья держался в тайне). В любом случае своё жалованье начальник сыска с верхом отрабатывал, потому что на личные дела, какие-то бытовые отвлечения у него совершенно не оставалось свободного времени. Короткий сон на первом этаже здания отделения, тяжёлая служба на втором – вот тот режим, в котором он существовал.

Пётр даже не был уверен, что в таком жёстком режиме сам сможет протянуть более месяца.

Слева от Петра парадная дверь широко распахнулась, и на крыльцо вышел Кошко. Он был одет в добротное чёрное тёплое пальто с меховым воротником, на голове новенький симпатичный котелок, тот самый, который он крутил недавно в кабинете Филиппова. В левой руке он держал большой лакированный портфель, цены немыслимой. С лакированными ботиками на ногах вид он производил в совокупности очень важный, знатный. Толпа, ранее галдящая, при виде него поутихла. Люди смотрели на него с интересом. Многие узнали в нём прежнего помощника Филиппова, а некоторые даже знали о его новой должности в Москве.

Не обращая внимания на всё это восприятие, Кошко шагнул к Петру. Невдалеке, саженях в двадцати пяти, на другой стороне улицы, он тоже увидел семью инородцев с севера. Видимо, с Шаманом он прежде, ещё при службе в Петербурге, сталкивался, в суде или в тюрьме, потому что сразу их опознал.

– Знаешь, кто это такой? – спросил он у Петра.

– Пока ещё только догадываюсь.

– Тот самый нойд из Степановки. Наверняка благодарить пришёл. Ты его с женой от верной каторги спас, из кандалов вытащил, а детей их – от сиротства неминуемого.