Управляющего ими извозчика сейчас лучше было не беспокоить – под продолжительным дождём насквозь промокший, смертельно уставший, замёрзший, голодный, он восседал на козлах кареты, едва удерживая её на поворотах дороги, где по скользкой как лёд земле её колёса уже пару раз норовили задеть придорожные камни и завалить карету на бок. На голос он был профессионально сдержан, хранил стоическое молчание, но было очевидно, какими проклятиями он внутри себя исходил.

Солнце уже давно зашло за горизонт, а луны на небе, как назло, не было, поэтому конный экипаж двигался во мраке наступившей ночи. Что там лошади с извозчиком могли видеть перед собой при свете двух свечных фонарей, разгоняющих мрак перед ними всего на пару саженей, было непонятно. Вероятно, они двигались по первородному чутью, интуитивно воспринимая направление движения.

Пётр, трясущийся на жёстком, протёртом сиденье, в исключительно мрачном настроении, после крепких встрясок кареты отвлекался от своих рассуждений, возвращаясь вниманием к царящему за окном сплошному мраку. Едва приметные желтоватые пятнышки света керосиновых ламп, пробивающиеся через окна сельских пригородных домов, изредка проплывающие мимо, оказались единственными здесь маяками. Из звуков были слышны только методичные постукивания о слякоть лошадиных подков да тихий скрип нуждающихся в смазке каретных рессор. Поскольку во мраке городской окраины случиться могло всё что угодно, Пётр уже давно сместил кобуру с револьвером на свой живот, поближе к правой руке – разбойники, да и просто пьяные хулиганы могли на столичный экипаж запросто напасть (в начале двадцатого века ночной пригород Петербурга был не самым безопасным местом на земле).

Мрачное настроение Петра, тем не менее, формировалось вовсе не окружающей тревожной обстановкой (к чувству страха перед ночными угрозами притихших дворов, переулков, сельского пригорода полицейский быстро привыкает). Его мозг, измотанный великой насыщенностью прожитого дня, продолжал терпеливо и дисциплинированно выстраивать сеть из грозных рассуждений. События и факты, как известные ему прежде, так и выявленные сегодня, тонкими нитями единой исторической логики сплетались в масштабную хронологическую сеть, внутри которой он начинал ориентироваться охватом единого умственного взора. И взор этот видел сейчас не самую безобидную картину.

Прошедшим днём, пойдя наперекор предостережению Кошко, Пётр снова посетил Мурино и Степановку, пытаясь глубже разобраться в «деле Шамана».

Аркадий Францевич не понимал, что творит, когда обнажил перед ним свою гипотезу о политическом подтексте совершённого Григорьевой убийства. После эмоциональных встреч с царём и премьер-министром ему просто хотелось с любимым молодым сыщиком наговориться, что называется, посплетничать. Он чувствовал, что Пётр относится к нему тепло, больше, чем к своему начальнику, и поэтому невольно перед ним расслаблялся, терял субординационную бдительность, позволяя себе ляпнуть лишку (чего никогда не делал в отношениях с другими). А в отношениях с Петром этого делать было категорически нельзя. Не до конца он раскусил его характер.

В образе шутливого безалаберного юнца Пётр представлялся перед сыскным начальством намеренно, не смея его беспокоить своим настоящим характером, доставшимся от отца, а ещё больше от матери – женщины волевой и строгой, с которой даже отец предпочитал не спорить.

На первородной глубине Пётр был тяжёлым человеком: не по годам раздражительным, своевольным, придирчивым. Нельзя сказать, что он испытывал от своего характера восторг; даже, напротив, от него мучился, потому что тот регулярно приносил ему неприятности с окружающими. Порой одного пристального взгляда хватало, чтобы заставить собеседника насторожиться, замолчать и даже испытать чувство отторжения. С юности он приучал себя такими глазами на людей не смотреть. В противном случае его не потерпел бы возле себя более часа ни один начальник – от подчинённого с пристальным спесивым взором невозможно ждать покорности.

Филиппов с Кошко едва уживались с ним даже в наигранной роли послушного юнца (с этими людьми ему просто повезло – чувство искреннего уважения, испытываемое к ним, помогало с природной спесью справиться). Если бы те столкнулись с его глубинным нигилизмом 47 , только который в конфликтных, спорных ситуациях повелевал его мышлением, они бы его давно из сыска выгнали. В критических ситуациях Пётр был неуправляем, а такие люди всегда вызывают у окружающих страх и отторжение.

От матери и отца ему достался не только тяжёлый спесивый характер, способный привести в бешенство любого начальника, но и такую опаснейшую черту мышления, как прирождённый авантюризм 48 . На дне мукденской воронки с раздробленной ногой в полушаге от смерти он оказался только из-за него. Ни один осторожный человек добровольцем на войну не сунется; первым по своей воле на пулемёт не побежит. От таких людей, как Пётр, земля испокон веков густо сдобрена перемолотыми костями, счёт которым История давно потеряла.

Если бы Кошко знал о характере Пётра хотя бы самое малое, он никогда с ним о Степановке не заговорил. Ведь он, сорокаоднолетний мужик, достаточно насмотревшийся на жизнь, хорошо понимал, что туда, где мелькают тени интереса высокопоставленных лиц, соваться не следует. Никто твои подвиги не оценит, а без головы обязательно останешься.

Перед иркутской командировкой чёрт дёрнул Петра в «деле Шамана» до конца разобраться. Приняв авантюрное решение, не просчитав до конца, к каким рискам оно приведёт, он отправился в Мурино искать встречи с местным полицейским урядником – тем самым, который с двумя стражниками в марте месяце арестовал Григорьеву (загадочную опасную бабу, поднявшую руку на собственных внуков).