Шрифт:
Когда бегуны на дальние или ближние дистанции (а сколько мы в тот день догоняли, удирали и просто бегали!) рвут ленточку финиша, в их честь вспыхивают и настойчиво разгораются аплодисменты. Их-то мне и недоставало… О, как мы порой мечтаем о похвале мимоходной и торопливой, забывая при этом известную истину: «Тише едешь — дальше будешь»! Хотя я на этот раз вопреки мудрости не был согласен, чтобы электричка ехала тише: мне не терпелось! И не хотел я, чтобы тише меня встречали… Я, сознаюсь, ждал восторгов, приветствий и аплодисментов, переходящих в бурные и продолжительные.
Другая народная истина уверенно гласит: «Чем дальше в лес, тем больше дров». Чем дальше электричка уносила нас от старой дачи, которая фактически была почти новой, тем больше было в вагоне — нет, не дров! — а напряженности, ожидания и пассажиров.
— Я отсюда, из вагона… ни за что… — с плохо скрываемым страхом произнес Глеб.
Он снова стал не договаривать фразы до конца, что обычно свидетельствовало о его крайней растерянности.
— Тогда мы тебя вынесем на руках, — добродушно пошутил Принц Датский, в котором детская застенчивость по-прежнему сочеталась с большой мужской силой и почти необъятной душевной широтой.
— Если его выносить, то ногами вперед, — промямлил Покойник. — Иначе нас не поймут!
— Да, ногами назад мы должны вынести Алика, — убежденно заявил Принц Датский. Хотя, если бы он следовал шекспировскому Принцу Датскому, то обязан был бы во всем сомневаться. Даже в том, быть ему вообще-то или не быть.
На мой взгляд, все-таки лучше «быть». Но шекспировский принц, как и Покойник, в этом не убежден.
Ну а Принц Датский из нашего литкружка присел ко мне на лавку и застенчиво произнес:
— Я вот тут… набросал кое-какие строки. Может, тебе будет приятно?
Все его стихи посвящались датам и начинались словами: «В этот день…»
В этот день — от близких в дальней дали — Боль разлуки выдержать я смог, Потому что дал мне Деткин Алик Мужества и дружества урок. Он, найдя к спасенью верный путь, Победил злодейство, мрак и жуть!— Ты как-то невнятно прочитал. Прочти пояснее и погромче! — попросил я.
Принц Датский повторил — и строки долетели до Наташи Кулагиной.
Она придвинулась ко мне и шепнула, словно охлаждающим ветерком прошелестела:
— Твой памятник не должен быть воздвигнут на останках несчастного Глеба. Пусть он выйдет из вагона вместе со всеми.
— О, как ты добра! — только и мог в ответ пролепетать я.
— Шепчетесь там! — ревниво, как мне показалось, и загробно, будто с того (или, вернее, со своего!) света, проворчал Покойник. Он развалился напротив с записной книжкой и карандашом в руках. — А я вам всем готовлю сюрприз! — угрожающе пообещал он.
Покойник покоился на лавке, хотя некоторые пассажиры, вошедшие недавно, покоились на своих двоих.
— Ты бы лучше не лежал, а сидел, — посоветовал я. — И сразу образуются два лишних места.
— Пушкин, как известно, сочинял лежа, — с плохо скрываемым самомнением ответил Покойник.
— На собственном диване или в постели, — пояснила Наташа. — А как он вел бы себя в электричке — это никому не известно.
— Что Наташа недавно шепнула тебе на ухо? И что ты ответил ей? — требовательно, будто мы подсказывали друг другу на уроке, где это делать не полагается, осведомилась Валя Миронова. Ее карандаш тоже не расставался с тетрадью, стремясь увековечить все детали нашего победного возвращения. Добросовестность и вечное желание перевыполнить норму не покидали ее.
— Ну напиши так: «Наташа и Алик шепнули друг другу на ухо что-то неопределенное», — посоветовал я.
— Определенное лучше! — ответила мне Миронова. Она во всем предпочитала прямолинейность и четкость.
Тут электричка нервно дернулась, словно бы запоздало желая подтолкнуть Покойника на доброе дело во имя маявшихся на ногах пассажиров, а Валю — на свободу неопределенности, и остановилась. Я не заметил, как мы подкатили к Москве…
Не успели меня поднять на руки и, как было намечено, торжественно двинуться к выходу, а уж за окнами раздались полуликующие-полурыдающие голоса. Прильнув к окнам, мы сквозь толстый слой пыли, будто через серые занавески, с трудом разглядели наших родителей. К тому же на землю уже опустилась неопрятная осенняя полночь… Мои мама и папа обнимали друг друга так, что мне неожиданно пришли на память давние строки Принца Датского, сочиненные в день годовщины их свадьбы:
В этот день, поздравив папу с мамой, Обстановку трезво оцени: Страшная была бы в жизни драма, Если бы не встретились они! Если бы твой папа не женился, Никогда б ты, Алик, не родился!Теперь мне стало окончательно ясно!
Родители ворвались в электричку, грубо нарушив внутривагонное движение. Недоумевающие пассажиры устремились в противоположную сторону. Мамы и папы стали обнимать нас и даже ощупывать. По-видимому, живыми они уже не надеялись нас увидеть.