Она выполнила «тест на реальность», но на двери кабинета не появился венок из ромашек.

— О боже! Глазами они двигают! И это всё? И это — наука, по-вашему?.. — Голос попытался что-то возразить, но препод его перебил. — Так, всё, вопрос закрыт! Если я выдвину эту тему на заседании кафедры, меня съедят заживо. Будете заниматься лейкозом. Конкретную формулировку темы обсудим потом, сейчас у меня дела. И сдайте свой ключ от лаборатории энцефалографии — больше нечего вам там делать ночью! Я понимаю, что вы ходите туда с двумя девушками, но такие опыты можно ставить и в общежитии!

Дверь открылась, Антон вышел и встретился глазами с Машей. Как всегда — каменное спокойствие. Если бы она не слышала, что сейчас произошло, то по его лицу ни про что не догадалась бы.

— Зимин — твой научник? — Маша посмотрела на него с сочувствием. Тот кивнул. Они оба пошли к лестнице.

— И что теперь?

— Ёбаная онкология — вот что теперь. — Он вздохнул, и старался не смотреть на неё. — Спустили с неба на землю, и ткнули в неё носом.

— Значит, всё? — Маша чувствовала примерно то же самое. Как будто она резко протрезвела. — «Осы» закончились?

— Пока не знаю. — Антон сомневался. — Думаю, с вахтёром можно будет договорится. С Михалычем — точно. Он мужик нормальный. Будем приходить только в его смены. Но это, конечно, рискованно. Если кто-то проверит журнал посещений — а без подписи нас даже Михалыч не пустит, — тогда мы попали.

— А как мы вообще попадём в лабораторию, если у тебя забрали ключ?

Антон засмеялся, когда она меньше всего этого ожидала.

— Ты реально думала, что я не сделаю дубликат?

Как ни странно, план сработал. До мая им удавалось регулярно пробираться ночью в лабораторию, чтобы хоть как-то зафиксировать результаты своих опытов. Все трое входили в «осы» дома, но только энцефалограф мог подтвердить то, что им было нужно. Они научились регулярно доходить до дельта-стадии. И переживали в ней такое, чего уже не смогли бы забыть.

У Светы действительно была врождённая способность входить в «осы». Это проявлялось даже в жизни — Маше казалось, что её подруга живёт так, как будто играет в компьютерную игру, только не может вспомнить ничего про свой реальный мир. Даже без подготовки она осознавалась во сне чаще, чем Маша после месяцев тренировок, так что та чувствовала себя с ними каким-то третьим колесом. Света с Антоном больше общались, шутили, обсуждали техники сна, а Маша была у них просто контрольным образцом. Правда, со вхождением в дельта-стадию у Светы всё ещё были серьёзные проблемы, и её подругу это очень радовало.

Маша старалась сильнее всех. Она уже без проблем запоминала все свои сны за ночь, но всё равно записывала каждый. Ситуации с «красным небом» остались в прошлом. Если во время сна у неё появлялось сомнение в реальности, то тест выполнялся безо всяких проблем. Она исследовала города с огромными красивыми зданиями, многоярусные леса из деревьев километровой высоты, но на подходе к дельта-стадии сознание погружалось в какой-то туман, и каждую минуту было всё труднее помнить, что это — сон. В глубине души она понимала, почему так случается — её не интересовали исследования медленного сна. Она использовала «осы», чтобы жить в мире своих желаний, которых у неё было не так уж и много. Так что её сны становились всё больше похожими друг на друга.

Дальше всех получалось зайти у Антона. Он говорил, что увлёкся этими экспериментами ещё в школе, четыре года назад. Тогда ему попала в руки та самая книга Стивена Лабержа — «Практика осознанных сновидений», откуда он и взял большинство упражнений. Он научился доходить до семнадцатой и даже иногда до двадцатой минуты дельта-стадии — и только подтверждал то, что видели Маша и Света.

С появлением сонных веретён мир сна становился всё мрачнее. Улицы города превращались в постапокалиптические пейзажи, парки — в ночной лес из жутких немецких сказок. А ведь бывали ещё и подземные тоннели. Как правило, резкий страх или фоновое ощущение тревоги заполняли внимание, и осознанность терялась. Всё, что происходило после этого, вспомнить уже было невозможно. Но Антону часто удавалось пробиться дальше — и там мир становился всё более странным.

Летающие в темноте огоньки. Жидкость, которая не текла ни по какой поверхности — её тоненькие струйки образовывали что-то вроде паутины прямо в трёхмерном пространстве. Иногда вообще терялись понятия «верх» и «низ». Там, где должно было быть небо, могла находиться твёрдая порода, или что-то вроде губки, или вообще вода. Иногда здесь можно было просто выбрать, что считать полом, повернуться хоть вверх ногами и спокойно идти. Даже если этим «полом» оказывалась пустота.

Один раз, когда у него получилось зайти в дельту аж на тридцать минут, он рассказал, что ощущение «вертикаль — горизонталь» начало очень странно искажаться. Сначала он шёл по ровной поверхности, но потом понял, что, хотя рельеф не менялся, он начал спускаться по всё более крутому склону. В конце концов он дошёл до огромной котловины, похожей на карьер для добычи алмазов или кратер метеорита. Её диаметр был не меньше тысячи километров, и она представляла собой как бы самое дно мира сновидения. Вокруг было что-то похожее на деревья, но не из древесины — он описал это как «дым стекла». Их перекрученные ветки тянулись только в одну сторону. Казалось, они хотят расти как можно дальше от дна карьера. Всё, что было впереди — или внизу — скрывал туман.

К концу мая все трое согласились, что эксперименты нужно на время прервать. Они больше не могли себе позволить тратить на это время — начиналась весенняя сессия. Вечером перед экзаменом по вирусологии они сидели в своей лаборатории. Решено было этой ночью провести ещё одну попытку — шли Антон и Света. Маша хотела получше подготовиться к экзамену.

Света стояла перед зеркалом и расчёсывала волосы, когда Антон предложил Маше сходить следующим вечером в кино. Показывали какую-то американскую комедию. Она сразу согласилась, а потом поймала в зеркале странный взгляд подруги. «А ты как? — Маша кивнула её отражению. — Пойдёшь с нами?» Света сказала, что любит другие фильмы, и как-то очень странно улыбнулась.