Шрифт:
baghunter: «Ты ее любишь?»
Я: «Да. Я нашла себя»
baghunter: «Круто. Одной проблемой меньше».
Я до визга не хочу набирать и стирать текст, создавая бегающие точки на экране, поэтому пишу быстро и не раздумывая:
Я: «Хочешь, дам контакты классного рекламщика?»
baghunter: «Конечно».
Я делюсь наблюдениями, которые родились, пока я изучала его страницу.
Я: «Твой не плохой, но, по-моему, еще совсем новичок. Если у тебя нет времени быть подопытным кроликом, лучше возьми опытного»
Он присылает поднятый вверх палец.
baghunter: «Что я буду должен взамен?»
Я: «Это безвозмездно»
Он читает в ту же секунду, но отвечает через пять.
baghunter: «Ты добрая или я хороший?»
Я тоже позволяю себе паузу, прежде чем ответить.
Я улыбаюсь.
Я: «Ты хороший»
В пояснении добавляю:
«Ты ни разу не просил у меня фото без лифчика»
baghunter: «Зачем оно мне? Я сам тебя раздену».
Я получаю одновременно удар под колени и в живот.
Мягкий, острый, ослепляющий!
Может, эти толчки и не оставят мокрый след на моих трусах, но это лишь потому, что в первую секунду я сбита с толку.
Я слишком плохо чувствую границу между прямолинейностью своего собеседника и его юмором, когда смотрю не в его лицо, а только на черно-белые буквы на экране. Но они достаточно однозначные, чтобы наконец-то понять: Багхантер собирается вывести наше общение на другой уровень…
Более свободный. Личный. Он ко мне подкатывает! Он забрал себе инициативу… теперь уже действительно полностью…
Все, что я могу, — это не тормозить в ответ. Не гонять точки по экрану! Я набираю ответ, словами устанавливая границу, которую уже обозначила, как только могла. Пусть для меня самой она уже на ладан дышит!
Я: «Я не даю себя раздеть, пока не узнаю человека получше»
baghunter: «Мне прислать дик-пик?»
Я и смеюсь, и выстанываю короткий писк в ответ на предложение прислать мне фото члена.
Я не сомневаюсь в том, что это юмор, но как же я неравнодушна!
Превратившись в пружину, я вывожу на экране почти с выдохом:
Я: «Охотник… заткнись».
И впервые за все время нашего общения я ставлю в конце предложения жирную точку, которую, знаю, Багхантер воспримет как надо.
Он отмечает мое сообщение двумя зелеными галочками и исчезает, но это исчезновение не создает кирпичной тяжести у моего настроения.
Я с шумом вдыхаю, зная, что мы отлично друг друга поняли! И я отключилась достаточно, чтобы напрочь забыть: все это время я стою посреди улицы, заставляя людей себя обходить, и дезориентацию в пространстве мне создает не вдруг навалившийся со всех сторон шум, а пустота в голове.
Но это еще не конец, ведь, когда я добираюсь до дома, мне приходит сообщение с вложением. С фотографией.
Волной азарта и адреналина меня прибивает к полу в собственной прихожей, пока я, даже не разувшись, кружу пальцем вокруг вложенного файла, не рискуя его открыть, ведь без понятия, что может оказаться внутри!
От осознания ситуации я начинаю смеяться...
Глава 11
— Что с твоим питанием? — слышу я вопрос матери в трубке.
— С ним все нормально, — отвечаю я. — Только что пообедала.
— Я не про только что, — пеняет она. — Я спрашиваю в общем. Как ты питаешься?
Мать никогда не подсластит пилюлю.
Никогда не спросит… деликатно. Всегда только вот так — напрямую, в лоб. Без осторожности, без вступления. В то время как для меня вопрос деликатный даже спустя семь лет. Очень личный.
Но больше всего я ненавижу другой вопрос. Он мог задаваться в разной форме: в более ласковой от отца или более жесткой от матери, но эффект всегда был один — паника, от которой немели пальцы. А потом, спустя время — злость.
«Ты же не хочешь опять попасть в больницу?»
— Нет! Я не хочу! Я этого не хочу! — так я орала внутри себя, отвечая на этот вопрос.
И я хотела, чтобы его перестали мне задавать. Слава богу, я этого дождалась.
Я знаю, что заставила мать понервничать тогда, из-за меня она отказалась от хорошей работы после переезда. Ей пришлось приглядывать за мной какое-то время, когда меня выписали из больницы: готовить, следить за моим рационом, возить меня к психологу, который объяснил, что у меня нервный срыв из-за резкой смены обстановки и завышенных требований к себе.