Не стоило прилагать усилия, ради того, чтобы стоять там, варить кофе и смотреть на коричневых тараканов, разбегающихся по щелям, как только я включаю свет. Дезинфекторы являлись в кафе уже трижды, но мы так и не избавились от этих чудес эволюции.

Оно того не стоит. Ничего из этого. Совсем.

Я одеваюсь, зажигаю сигарету в доме, хотя и думаю, что Сью Эллен разозлится на меня за это. Пью кофе и включаю музыку, очень тихо. Согласно моим прикидкам, времени хватит, чтобы послушать еще одну песню. Теперь это моя единственная связь с чем-то прекрасным. Единственная связь с чем-то, имеющим значение. И, разумеется, на работе у меня нет возможности включать какие-либо свои CD-диски, поскольку парочка менеджеров каким-то образом присвоили себе стереосистему, и все вынуждены днями напролет слушать заунывные эмо-хипстерские группы.

Так вот, я, как уже сказал, тихо включаю музыку, песню Марка Болана под названием «Life’s a Gas».

Будильник рядом с кроватью начинает звенеть во второй раз, и я спешу вырубить его.

Сью Эллен и ухом не ведет. Думаю, это связано с тем, что она принимает таблетки Tylenol PM каждую ночь, незадолго до сна. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее влажного, потного лба.

— Позвоню тебе позже, — шепчу я.

Она не отвечает.

Я отправляюсь на работу.

Сегодня вместе со мной кафе открывает девушка, которую я никогда раньше не видел, что вероятно связано с тем, что я обычно я и не работаю в такую блядскую рань.

Она представляется как Кармен, а я представляюсь как я (разумеется) и изо всех сил стараюсь ей понравиться. Думаю, она чуть младше меня и полностью в себе уверена. Эта уверенность подпитывается от некоей личной мудрости. И она прекрасна в своей уверенности. Пока мы сидим там, варим кофе, печем сдобу и занимаемся другой подобной фигней, я продолжаю разглядывать ее, надеясь, что не слишком палюсь. Судя по всему, она ничего не замечает. Тело у нее очень худое и несколько искривленное, видимо, у нее сколиоз или что-то типа того. Рядом с основанием шеи ее позвоночник изогнут в форме полумесяца, из-за чего одно плечо торчит выше другого и виднеется довольно большой горб. Но эта особенность совсем ее не портит. Можно сказать, что из-за этого ее хрупкость и привлекательность лишь сильнее бросаются в глаза. Конечности у нее словно паучьи лапки, глаза большие и темные, во взгляде недоверие и скука, пухлые губы крепко сжаты, волосы прямые и черные. У нее со Сью Эллен много общего. Когда она говорит, то слова выходят с хрипами и свистом, как будто у нее горло пережато из-за проблем с позвоночником, хотя вряд ли это работает так, да ведь?

Поначалу она вроде как неохотно общается со мной, но потом мне удается ее немного расшевелить.

— Да, — говорит она, — я из Брумолла, Пенсильвания, но, хм, уже примерно лет пять тут торчу. Я только прошлой весной местную школу закончила. Конечно, хотелось бы уехать отсюда — в ЛА или Нью-Йорк, куда-нибудь, где происходит что-то действительно интересное. Я просто пытаюсь скопить достаточно денег, вот и все. Понимаешь, именно поэтому я тут работаю и еще подрабатываю на стороне.

Я решаю не выспрашивать подробности насчет подработки. Вместо этого говорю ей, что как раз переехал сюда из ЛА и вижу, что теперь она заинтригована.

Пока она моет какие-то тарелки, я делаю сэндвичи, просто, чтобы подольше побыть на кухне рядом с ней.

— ЛА — довольно крутое местечко, — говорю я, — да, я знаю, что все постоянно твердят обратное, но на самом деле, сравнивая с другими городами, я бы сказал, что там не особо пафосно. Вот я сам из Сан-Франциско и какое-то время жил в Нью-Йорке, но и там и там столько придурков, воображающих себя владельцами города, понимаешь? Какие-нибудь приезжие, пробывшие в Нью-Йорке не больше года, внезапно начинают звать себя нью-йоркцами и насмехаться над тобой из-за того, что ты не местный. В Сан-Франциско то же самое. Но никто не хочет качать права в ЛА.

Большой, зазубренный нож для хлеба, которым я орудую, соскальзывает и срезает немаленький кусок кожи с моего пальца.

— Твою мать! — цежу я сквозь плотно сжатые зубы.

Густая, пурпурно-красная кровь струится на веганские сэндвичи, которые я делал.

Посмеиваясь, Кармен перебрасывает мне чистое кухонное полотенце.

— Держи, замотай свою руку. Ты кровь во все стороны разбрызгиваешь.

— Извини, — отвечаю я, следуя ее инструкциям, — это мерзко. Извини.

Она снова смеется, произносит с долей сарказма:

— Что? Крови боишься? А ты поди из брезгливых, да? Боже, мужчины такие придурки. Попробовал бы ты побыть женщиной. Нам каждый месяц приходится иметь дело с куда большим количеством крови.

Сердито сощурившись, я заговариваю раньше, чем успеваю обдумать свои слова. Они сами собой вылетают изо рта:

— Ну, знаешь ли, я сидел на мете и героине примерно пять лет, так что успел хорошенько насмотреться на свою кровь.

Она застывает на месте и я, кажется, тоже.

— Блять, — заикаясь бормочу я поспешно, смущенно, — прости. Не надо было мне этого говорить. Я идиот. Не обращай на меня внимания.

Она пялится на меня еще пару секунд, а потом разражается смехом.

— Расслабься, — отвечает она, — я тебя просто дразнила. Я не буду думать о тебе хуже и уж точно никому об этом не расскажу. На самом деле, я думаю, что это довольно круто, честно.

Я говорю ей, что нет, но у нее уже возникло это внезапное необоснованное уважение ко мне.

— Эй, слушай, раз уж ты мне об этом рассказал, — шепчет она, придвинувшись поближе ко мне, — я тоже тебе открою свой маленький секрет. Помнишь, как я сказала, что подрабатываю, чтобы скопить денег и уехать отсюда? Так вот, я продаю травку и таблетки, так что, если тебе что-то будет нужно, то просто скажи мне об этом.