— Рассел, дружище, мне давно уже не говорили ничего настолько приятного.

Надо спрятать лицо.

— Извини, — говорю я, пытаясь успокоиться, — у меня был тяжелый период, и я очень благодарен за твои слова.

— Да все нормально, — отвечает он, — мы ведь теперь друзья, верно?

Я вытираю лицо, глядя на него снизу вверх. Мне хочется отказать ему, этому старому-доброму парню, бывшему морпеху или кому-то типа того — слегка располневшему, но сильному и мужественному, представителю того типа мужчин, которые меня всегда пугали. Но на самом деле, он является полной их противоположностью. В его лице нет и намека на жестокость или угрозу. Зелено-карие глаза, скрытые за стеклами очков в тонкой оправе, светятся умом и состраданием. На самом деле, мне довольно-таки стыдно, потому что чем больше я вглядываюсь в его лицо, тем яснее понимаю столь ошибочным было мое первое впечатление.

Он же как большой плюшевый мишка.

Но, разумеется, я, выходец из свободолюбивого Сан-Франциско, пребывал в уверенности, что все парни-южане с короткими стрижками, которые носят футболки с эмблемой футбольной команды своего колледжа, любят жарить мясо на улице и пьют пиво, непременно грубые, фанаты оружия, ограниченные, гомофобы, помешаны на религии и вообще мудаки. Черт, ребята, какой позор. Сижу тут, пытаюсь уличить других людей в ограниченности, а на самом деле являюсь единственным воинствующим придурком на этой вечеринке. Мне внезапно становится очень стыдно и возникает желание извиниться перед Расселом, пускай он и не поймет зачем я это делаю.

Что мне ему сказать-то?

Передумав извиняться, я пытаюсь завоевать его расположение, используя единственный известный мне способ обольщения.

— Слушай, — говорю я, понизив голос, — не хочешь выкурить по косяку, когда закончишь с едой?

Он откидывается на спинку стула.

— Заметано, братишка. Спасибо. Я оценил.

Мы «чокаемся» бутылками пива Budweiser, а потом Рассел впивается зубами в большую куриную ножку. Кажется, он успевает куснуть ее три или четыре раза, прежде чем из ниоткуда возникает эта гигантская кошка со спутанной шерстью и подранным левым ухом, и приземляется точнехонько на большой живот Рассела.

— Привет, Иззи, — ласково говорит Рассел, почесывая ее здоровое ухо.

Кошка не впечатлена.

Она недовольно смотрит на Рассела и начинает драматично мяукать, рычать и шипеть.

— Вот и наша Иезавель. — Говорит Рассел, чуть посмеиваясь. — Мы можем воображать, что являемся хозяевами этого дома, но на самом деле главная здесь Иззи.

Он берет с тарелки большой кусок курицы и держит перед мордой кошки. Не успеваю я и глазом моргнуть, как она уминает это мясо. Затем кошка выпрашивает себе кусок стейка, потом часть картофелины. Она не успокаивается до тех пор, пока не пробует все блюда с тарелки Рассела, и только после этого с удовлетворенным видом засыпает у него на коленях, свернувшись клубком — язык немного высунут и слюни капают вниз.

— Женщины! — восклицает Рассел.

Мы оба смеемся.

После еды Рассел заводит меня в дом, чтобы мы смогли выкурить по косяку в дальней комнате. У него есть собственный бонг и запас травки, так что мы просто ходим там, обмениваясь травкой, и ведем светскую беседу. Похоже, комната задумывалась как библиотека или что-то вроде того, потому что из мебели тут только вонючая драная кушетка и несколько деревянных стульев, а все остальное пространство занято книгами — здесь есть все, от шпионских романов до учебников истории, от книг Брета Истона Эллиса до историй Чака Паланика. У него есть даже «Красная книжица» Мао Цзэдуна. Охренительно!

— Чувак, — говорю я (пожалуй, с излишней страстью), — здесь так офигительно! Давно вы с Келли живете в этом доме?

Он отвечает, что примерно два года. Они переехали сюда из Саванны, где он водил экскурсии по городу.

— Я тебе вот что скажу, приятель: если хочешь услышать самые интересные истории, то поговори с кучерами. Эти парни, с которыми я работал, были настоящими гениями по части истории. Вот ты, например, в курсе, что пират Черная Борода держал в заложниках Чарльстон? Весь, блять, город! Он прятал за бородой зажженные фитили, когда шел в атаку, поэтому создавалось впечатление, что он сам дымится — и это пугало всех до чертиков. Черная Борода был крутым челом. Как и все остальные пираты, побывавшие здесь.

— Увлекаешься пиратами, да?

Он продолжает, рассказывая мне, что практически все капитаны пиратских кораблей некогда являлись военно-морскими офицерами, которые либо разочаровались в службе, либо были разжалованы. Говорит он и про их корабли и про стратегии боев — при этом мы по-прежнему передаем друг другу бонг.

— Предки местных жителей — произносит он, — были настоящими бойцами. Конечно, тут прошла Гражданская война и все такое, но дело не только в ней. Когда я еще жил в Мобиле, отец мне с детства внушал, что я обязан служить своей стране. Даже вопроса не стояло, надо ли идти в армию; я знал, что должен это сделать.

Он рассказывает мне, как учился в Цитадели и о том, что после завершения обучения вступил в ряды Рейнджеров. По долгу службы он побывал во многих латиноамериканских странах с нестабильной политической обстановкой.

— По сути, — говорит он, словно во сне — взгляд остекленевший, пустой — наша задача заключалась в том, чтобы продираться через джунгли до тех пор, пока не наткнемся на бойцов сопротивления. Когда же мы на них натыкались, то тут уже или убивай или будешь убит. Я понятия не имел, что, черт возьми, там делал. Я был уверен только в том, что эти люди хотят меня прикончить. Лишь по возвращению в США, когда занялся самообразованием и начал книги читать — повзрослел малость — то понял, чем мы на самом деле занимались в этих странах. Черт, как же погано мне тогда стало.