— А нам не надо Геркулесу, да? И до Нептуналий месяц почти. Новых пригонят.

— Иди к квестору, Тит! С ним препирайся. Можешь ещё с Аполлинарием поругаться. А я человек маленький. Не положено!

Тут к выходу загончика подошли два вчерашних тирона с вёдрами, полными свинского дерьма и Тит Флавий, поморщившись, ретировался.

— Геркулесу, как же… — проворчал он себе под нос, — хвост с ушами. А окорок Аполлинарий будет жрать…

Лонгин сплюнул с досады и побрёл в сторону квестория. Лагерь уже на треть оделся в кирпич и тёсанный камень, а главные здания, принципий, преторий и квесторий были закончены ещё раньше крепостных стен.

Вокруг, как обычно, жизнь била ключом. Маршировали на работы легионеры, командовали центурионы. Меж деревянных бараков распространялся знакомый запах солдатской похлёбки. Особенно необычно пахло возле валетудинария, рядом с ним прямо под открытым небом пара иммунов варили «тинктуру» и головокружительная смесь ароматов — лавр, шафран, перец, финики и греческое сдобренное смолой вино — натурально валила с ног.

Валетудинарий — госпиталь.

Лонгин сглотнул и поморщился. В его воспоминаниях запахи валетудинария никак не получалось связать с этим питьём. Где только парни ингридиенты достали? Чай не тёплые юга. В какой-нибудь там Сирии, у Шестого Железного, с этим нет никаких затруднений, а тут поди найди. Здешнее лето друг императора, мавретанец Лузий Квиет называл «зеленой зимой».

Возле Десятинных ворот мычала и хрюкала не доставшаяся Титу скотина. Он снова горестно вздохнул.

Десятинные ворота, противоположные главным, Преторианским, располагались в задней части лагеря. Возле них размещались бараки или палатки десятой когорты.

Декурионом канабы его избрали единогласно. Здесь, в Апуле, осталось полторы сотни отставников, ожидавших выделения земли. Ещё столько же разъехалось. Некоторые взяли деньгами. Кто-то дал на лапу начальникам, чтобы поспособствовали ускорению сего процесса. Иные за годы службы обзавелись патронами и те похлопотали за своих клиентов.

Патрон имелся и у Тита, да ещё такой, о каком только мечтать можно. Сам пропретор Публий Элий Адриан, ныне наместник в Нижней Паннонии. Возвратившись из успешного похода на север, он позвал Лонгина с собой, и Тит некоторое время колебался. На весы, где он взвешивал «уехать» и «остаться» легло и письмо от старого друга, Квинта Турбона, примипила во Втором Вспомогательном. Легион этот как раз в Паннонии стоял и Квинт звал Лонгина к себе. Аквинк, конечно, не так уж и близко от малой родины декуриона, но всё же и не сравнится с этой дырой.

Примипил — «первое копьё», главный центурион легиона.

Но Тит остался. Из-за Меды. Потому что решил для себя — если увезёт её на чужбину, то никогда не проломит стену отчуждения, недоверия и временами, как ему казалось, тщательно скрываемой ненависти.

Они поселились здесь, в Апуле. Марциал предлагал переехать хотя бы в Колонию Ульпию. Сам он теперь нёс службу там, в резиденции проконсула Децима Скавриана. Время от времени наезжал в Апул.

Лонгин колебался, постепенно склоняясь к идее согласиться с Гаем Целием. Свой дом в канабе он не спешил как следует обживать. Несколько раз спросил жену, хорошо ли ей здесь. Она неизменно отвечала «Да». Прошло полгода с того дня, как она… досталась ему. И до сих пор по большей части говорила лишь «да» и «нет».

Тит первое время не знал, как вести себя, как с ней обращаться. До самого конца зимы они спали раздельно и Лонгин опасался, что ночью она его зарежет. Пришлось набить морды паре насмешников, что, подглядывая за их семейной жизнью, которую не очень-то скроешь в маленьком городке, советовали ему входить к жёнушке в панцире и со щитом. Зубаскалы предлагали себя в качестве контуберналов. Прикроем, мол, со спины. Или, скорее, наоборот — отвлечём волчицу, а ты ей под хвост и задвинешь.

Отделав их по-свойски и выпустив пар, Тит Флавий почувствовал себя увереннее. Оказалось, что он вполне ещё это может — успешно бить морды. Раны, которыми его наградила проклятая тварь, зажили. И даже мелькнула мысль вернуться на службу. Но он её сразу отмёл, ведь, весьма вероятно, пришлось бы расстаться с Медой.

Только ближе к весне он, наконец, решился. Выпил для храбрости, ночью стащил с жены одеяло, задрал её рубаху до пупа и навалился сверху. Она не сопротивлялась. Он был уверен, что станет действовать нежно, но, как видно, едва владел собой, пыхтел и даже глухо рычал. Она прерывисто дышала. В какой-то момент ему показалось, что она отвечает, подаётся навстречу. И от этого у него будто крылья выросли.

Позже, прежде чем блаженно захрапеть, он думал, что, верно нет этой ночью во всей Ойкумене человека счастливее. И, конечно, не видел, как она размазывала по щекам слёзы.

Но отныне они спали вместе. Шли дни. Растаяли снега. Лонгин надеялся, что весна растопит и лёд в сердце жены. Он никогда не повышал на неё голос, обращался неизменно мягко, старался быть внимательным, но она оставалась столь же неразговорчивой, хотя на супружеском ложе стало получше. В одну из ночей, которые он всё чаще записывал в «прекрасные», Тит проснулся от того, что почувствовал, как Меда прижимается к нему всем телом. Она закинула бедро ему на живот и положила голову на грудь. Он лежал, боясь пошевелиться, не веря своему счастью.