Вопрос повис в воздухе, растворяясь в приглушённом свете ванной. Ольга отстранилась, завершая перевязку, и отступила на шаг. Её пальцы двигались словно сами по себе — привычно, механически, — но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.

— Я не всегда была… такой, — произнесла она тихо, почти шёпотом.

— Знаю, — кивнул Андрей, не отрывая взгляда от её рук. — В тире, на том поле после прыжка с парашютом… я видел другую Ольгу. Ту, что была до него.

Она закрепила бинт, убрала аптечку в шкафчик. Движения были размеренными — лишь бы чем-то занять руки, лишь бы не дать им задрожать, выдать то, что копилось внутри годами.

— Пойдём, — сказала Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Заварю чай.

Они устроились в гостиной — на мягком диване у камина. Андрей разжёг огонь, и языки пламени тут же пустились в свой вечный танец, рассыпая по стенам тёплые, дрожащие блики. Ольга обхватила ладонями кружку с горячим чаем, согревая озябшие пальцы, и устремила взгляд в огонь, собираясь с мыслями, словно черпая силы в этом мерном, успокаивающем движении пламени.

Андрей не торопил её. Он просто был рядом — не навязчиво, не требовательно, а так, как умеют только по-настоящему надёжные люди: твёрдое присутствие, молчаливая опора, готовая принять всё, что она захочет сказать.

— Моё детство было счастливым, — наконец заговорила Ольга, и голос её звучал тихо, отстранённо, будто она рассказывала не о себе, а о ком-то другом. — У меня был отец… Он был всем для меня. Мы проводили вместе столько времени — он учил меня кататься на велосипеде, читал сказки на ночь, верил в мои мечты. Когда в школе было тяжело, когда я плакала из-за обид или неудач, он всегда знал, что сказать. Он был… моей опорой.

Она сделала глоток чая — горячий напиток обжёг горло, но эта боль была почти приятной, отрезвляющей, помогающей удержаться в реальности.

— А потом он заболел, — продолжила Ольга, и голос дрогнул, выдавая то, что она так долго держала взаперти. — Долго и тяжело. Мы с мамой ждали чуда. Молились, верили… Я помню, как сидела в больнице, держала его за руку и думала: «Только бы он выжил. Я сделаю всё, что угодно. Всё».

Слеза скатилась по щеке, но Ольга не стала её вытирать — пусть будет, пусть напомнит, что это правда, что всё это было.

— Но чуда не случилось. Он угасал на глазах. И единственное, чего он хотел перед… перед концом… — она сглотнула, подбирая силы, чтобы произнести это вслух, — Это увидеть меня замужем. За Михаилом. Сыном его лучшего друга.

Андрей молчал, но его рука мягко легла на её плечо — тяжёлая, тёплая, надёжная.

— Папа так этого хотел, — Ольга подняла взгляд на Андрея, и в её глазах застыла боль старой, незажившей раны. — Он говорил: «Миша — хороший парень. Он позаботится о тебе. Я буду спокоен». И я… я не могла отказать. Это была его последняя мечта.

— И ты вышла замуж, — тихо, почти беззвучно завершил Андрей.

— Да, — кивнула она. — Отец успел побывать на свадьбе. Он был так счастлив… И я… я искренне верила, что тоже счастлива. В тот момент всё казалось иным. Он был другим — таким добрым, таким настоящим. Таким, каким я запомнила его ещё с детства, когда мы вместе бегали по тем самым дворам, делились секретами и мечтали о будущем.

Она замолчала, погрузившись в воспоминания, словно пытаясь разглядеть в них те самые первые трещинки, предвестники грядущего разрушения.

— Может, он и вправду был другим тогда. А может… просто мастерски носил маску, умело притворяясь тем, кем я хотела его видеть. А я… — её голос дрогнул, — Так отчаянно хотела верить в ту самую сказку, которую мы сами придумали ещё в школьные годы, что закрывала глаза на всё, что скрывалось за красивой обложкой. До последнего не хотела признавать, что «Миша» — тот самый, из моих детских грёз — может навсегда исчезнуть....

Она отпила ещё немного чая, и между ними разлилась тишина — не гнетущая, а глубокая, созерцательная, словно пространство, где можно было без страха обнажать самые сокровенные мысли.

— Первое время было… все хорошо, — продолжила Ольга, глядя в пламя камина, будто находя в его танце опору для своих слов. — Он был внимателен, дарил подарки, возил в рестораны. Но постепенно начались придирки. Сначала мелкие: «Ты готовишь не так», «Одеваешься не так», «Говоришь не так». Потом — крупнее. Каждый день он находил, за что меня упрекнуть. Каждый день я становилась всё меньше и меньше. Будто он стирал меня, по кусочку.

— А потом… — Ольга замолчала, голос её опустился до шёпота, едва различимого в шуме огня. — Потом я не смогла забеременеть. Год проходил, второй… Михаил отвёл меня к «лучшему специалисту». Своему знакомому врачу.

Она поставила кружку на стол — руки начали предательски дрожать.

— Я помню тот холодный кабинет. Запах лекарств. Белые стены. Врач сидел за столом и говорил так сухо, равнодушно… Будто объявлял прогноз погоды: «Первичное бесплодие. При существующем состоянии репродуктивной системы вероятность естественной беременности крайне низкая».