Я как раз перечитывала «Bach Tuyet va bay chu lun» [5] , с головой погрузившись в волшебный мир Белоснежки и ее друзей, гномов, когда домой вернулась бабуля. Мой школьный рюкзак свисал с ее плеча. Руки кровоточили — она поранила их, пытаясь вытащить людей из-под завалов. Бабуля притянула меня к себе и крепко обняла.

В ту ночь, забравшись под одеяло, я долго слушала бабулины молитвы под мерный звон деревянного колокольчика. Она взывала к Будде и небесам, чтобы те помогли закончить войну. Просила о благополучном возвращении моих родителей и дядей. Я зажмурилась и присоединилась к ее молитве. Живы ли мама с папой? Скучают ли по мне так же сильно, как я по ним?

Мы хотели остаться дома, но из репродукторов разнесся срочный приказ, по которому все жители должны были покинуть Ханой. Бабушке велено было увести своих учеников и их семьи в маленькую горную деревушку и продолжать уроки там.

— Бабуль, а куда мы идем? — спросила я.

— В деревню Хоабинь. Там нас уже никакие бомбежки не настигнут, Гуава.

Интересно, подумала я, кто дал деревне такое чудесное название. Эти слова — Hoa Binh — несли на своих крыльях голубки, нарисованные на стенах классной комнаты у меня в школе. Эти слова — Hoa Binh — в моих грезах были окрашены в синий цвет, цвет возвращения домой моих родителей. Эти слова — Hoa Binh — значили кое-что простое, неосязаемое и в то же время самое дорогое для нас: мир.

— А далеко эта деревня, бабуль? Как мы до нее доберемся?

— Пешком. Идти всего сорок один километр. Справимся, правда ведь?

— А еда? Что же мы будем есть?

— О, за это не переживай. Местные крестьяне поделятся с нами едой. В сложные времена в людях просыпается доброта, — бабуля улыбнулась. — Поможешь мне собрать вещи?

Пока мы собирались, бабуля напевала. Голос у нее был потрясающий, как и у моей мамы. Они часто придумывали вместе дурацкие песенки и потом сами же смеялись над ними. Я страшно скучала по тем временам. А теперь, слушая, как бабушка поет, я словно ныряла в объятия бескрайних рисовых полей, взлетала к небесам на журавлиных крыльях, отдавалась на волю реки, уносящей меня далеко-далеко.

Бабуля развернула узелок, который всегда брала в дорогу, и расправила ткань. По центру она положила нашу одежду, добавила к ней мой блокнот, ручку, бутылочку с чернилами и свои учительские материалы. Сверху положила свой колокольчик для молитв, связала друг с другом противоположные уголки ткани, соорудив что-то вроде походного мешка, чтобы нести его на плече. На другое плечо она взвалила длинную бамбуковую трубку, набитую сырым рисом. В мой школьный рюкзак она уже сложила еду и воду в дорогу.

— На сколько же мы уходим, бабуля?

— Точно не знаю. Может, недели на две?

Я остановилась у книжной полки и провела рукой по корешкам. Вьетнамские и русские сказки, «Дочь торговца птицами» Нгуен Киена, «Остров сокровищ», написанный заморским автором, имени которого я даже выговорить не могла.

Бабуля рассмеялась, увидев стопку книг у меня в руках.

— Столько мы взять не сможем, Гуава. Выбери одну. Как доберемся, у местных что-нибудь одолжим.

— Разве крестьяне читают книги, бабуль?

— Не забывай, мои родители были крестьянами. И каких только книг у них дома не водилось!

Я снова пробежалась рукой по полке и остановила свой выбор на «Южных лесах и землях» Доан Зоя. Может, мама уже добралась до mien Nam, той самой «южной земли», и встретила там папу. Нужно разузнать побольше об этом месте, отрезанном от нас французами и теперь оккупированном американцами.

Бабуля приклеила на входную дверь записку, на случай если мои родители и дяди вернутся. Там говорилось, что мы в Хоабинь. Прежде чем отправиться в путь, я коснулась этой двери и словно бы ощутила кончиками пальцев смех мамы с папой и дядей. Теперь, оглядываясь назад спустя столько лет, я задаю себе вопрос, что бы взяла с собой, если бы знала, что нас ждет. Наверное, черно-белую свадебную фотографию родителей. Впрочем, я знаю и то, что на пороге смерти уже не до ностальгии.

У бабушкиной школы мы присоединились к большой группе учителей, учеников и их родственников. Некоторые везли с собой велосипеды, нагруженные вещами. А вскоре мы влились в толпу горожан, спешащих прочь из Ханоя. Все были одеты в темное, а металлические детали тележек и велосипедов были прикрыты тканью, чтобы они не блестели на солнце и не становились мишенью для бомбардировщиков. Все молчали. Слышались только шаги, да временами начинал плакать кто-нибудь из детей. Люди несли на лицах печать тревоги и ужаса.

Когда мы начали этот путь длиной в сорок один километр, мне было двенадцать. Дорога оказалась нелегкой, но бабулина ладонь согревала мою, когда нас чуть ли не сшибал с ног ледяной ветер. Чтобы я не голодала, бабуля отдавала мне свою еду, делая вид, что уже сыта. Она часто пела песни, чтобы успокоить мои страхи. Когда я уставала, сажала себе на спину, и я зарывалась лицом в ее длинные волосы. Она кутала меня в свою куртку, когда начинался дождь. Когда мы наконец добрались до деревни Хоабинь, приютившейся в долине посреди гор, ноги у бабули уже все были в кровавых мозолях.