Последние страницы я читала, затаив дыхание. Мне так хотелось, чтобы Ан отыскал своих родителей, но в итоге он присоединился к партизанским отрядам Вьетминя, чтобы дать французам отпор. Я молила его отказаться от этой затеи, но он проворно запрыгнул в сампан [7] , заработал веслами и исчез среди белизны, простиравшейся за последним словом романа.

— Надо было Ану и дальше искать родителей! — сказала я бабушке, недовольно отодвинув от себя книгу.

— В военное время в людях просыпается патриотизм, а вместе с ним и готовность пожертвовать собственной жизнью и семьей ради общего дела, — заметила бабуля, оторвав взгляд от моей рубашки, которую она штопала.

— Ты говоришь совсем как мои учителя. — Мне вспомнилось множество уроков, на которых нам рассказывали о юных героях, которые подрывали себя, чтобы убить французских и американских солдат.

— Хочешь узнать, что я думаю на самом деле? — Бабуля склонилась ко мне. — в насилие я не верю. Никто из нас не вправе лишать жизни других.

В середине декабря поползли слухи, что уже можно возвращаться домой. Якобы американский президент Никсон намерен приостановить военные действия по случаю Рождества, чтобы отметить этот праздник мирно и благочестиво. Люди стали покидать свои убежища и заполонили дороги, ведущие обратно в столицу. Те, у кого водились деньги, брали в аренду телеги, запряженные буйволами или коровами, или вскладчину оплачивали грузовик. А бедняки преодолевали весь путь на своих двоих.

Мы остались в деревне. Бабуля велела своим ученикам и их семьям пока не покидать Хоабинь. Наверное, таково было указание Будды. 18 декабря 1972 года мы смотрели из своей горной пещеры, как наш город превратился в один гигантский костер.

В отличие от предыдущих бомбежек эта никак не стихала. Она продолжалась весь следующий день и ночь. На третий день бабуля и еще несколько взрослых вышли из пещеры за едой и водой. Бабуля очень долго не возвращалась, а когда пришла, с ней были господин и госпожа Тунг. Пока госпожа Тунг жаловалась на больные колени, ее муж рассказал нам, что американцы бомбят Ханой самыми смертоносными самолетами — боингами Б-52.

— Говорят, что хотят в порошок нас стереть, чтобы Вьетнам в каменный век вернулся, — процедил он. — Но мы им не дадимся!

Пожар в столице и бомбежки продолжались двенадцать дней и ночей. А когда они смолкли, воцарилась такая тишина, что стало слышно, как пчелы жужжат высоко-высоко в ветвях деревьев. Бабуля, не уступавшая им в трудолюбии, вернулась к преподаванию, а работящие жители деревни — на поля.

Через неделю в Хоабинь появился отряд солдат. Один из них, поднявшись на ступеньки разрушенного храма, объявил с широкой улыбкой на исхудавшем лице:

— Мы разгромили этих мерзавцев! — Он ударил кулаком по ладони. — Наши войска сбили восемьдесят один вражеский самолет, в том числе тридцать четыре боинга Б-52!

Толпа вокруг меня возликовала. Теперь можно спокойно возвращаться домой. Люди обнимались, смеялись и плакали.

— Никогда не забуду вашу доброту, — сказала бабуля тете Тунг. — Mot mieng khi doi bang mot goi khi no. — Один укус для голодного — что полный желудок для сытого.

— La lanh dum la rach, — ответила на это госпожа Тунг. Целые листья прикрывают надорванные. — Ждем вас в гости в любое время. — Она пожала бабуле руку.

Я улыбнулась. Пословицы, вплетенные в разговор, всякий раз меня зачаровывали. Бабуля любила повторять, что в них содержится вся мудрость предков, которая передавалась из поколения в поколение еще до появления письменности.

И мы пустились в долгий путь домой, преисполненные надежды.

Я ожидала, что в Ханое нас будет ждать победный триумф, но повсюду царила разруха. Большую часть моего прекрасного города превратили в руины. На Кхамтхиен — улицу, где мы жили, — сбросили множество бомб, как и на больницу Бать Май, где работала моя мама. Немало людей погибло. Когда я вернулась на учебу, то недосчиталась пятнадцати друзей.

А наш дом! От него ничего не осталось. Поваленное дерево bang лежало на его развалинах. Бабуля опустилась на колени. Из ее груди вырвался тяжкий стон, прорезая трупное зловоние, сливаясь с морем рыданий и скорби.

Я тоже плакала, пока мы разбирали завалы битого кирпича и бетона. Мы изодрали себе пальцы в кровь в поисках хоть чего-нибудь, что уцелело. Нашли несколько моих книг, пару бабушкиных учебников, немного рассыпанного риса. Бабуля собирала каждую рисинку, точно драгоценные камни. В ту ночь на школьном дворе, прижимаясь друг к дружке, чтобы не замерзнуть на ветру, готовили вместе с теми, кто тоже потерял свой дом, ужин — рис, смешанный с грязью и перепачканный кровью.

В ту пору, глядя на бабулю, никто и представить не мог, что когда-то ее считали canh vang la ngoc — нефритовым листком на золотой ветке.

Три месяца назад, готовясь отправиться на фронт, мама рассказала мне, что бабуля родилась в одном из самых богатых семейств провинции Нгеан.

— На ее долю выпало немало испытаний, и она сильнее всех женщин, кого я только знаю. Держись рядом с ней, и ничего с тобой не случится, — увещевала мама, складывая вещи в зеленый вещмешок. Она, врач по образованию, собралась ехать на Юг добровольцем, чтобы найти папу, который вместе со своим отрядом воевал в джунглях и не выходил на связь вот уже четыре года. — Я разыщу его, и мы вернемся вместе, — пообещала мама, и я поверила ей: она всегда добивалась, чего хотела. Вот только бабуля говорила, что дело это пропащее. Она не хотела отпускать маму, но ту было не остановить.