Я опустил трубу.

— Медиков! — заорал я так, что мой голос сорвался. — Живо! Группу медиков во двор цитадели! И знамя… несите моё знамя. Поднять над главной башней!

Я смотрел на неподвижную фигуру Урсулы, на то, как под ней расплывается лужа крови. Мы взяли «Чёрный Клык». Но я ещё не знал, не заплатил ли за эту победу слишком высокую цену.

Я стоял на разрушенной стене, и ветер, гулявший здесь, на высоте, был чистым, холодным и безжалостным. Он не мог унести тот запах, что поднимался снизу. Запах победы. Если бы у триумфа был вкус, он был бы именно таким, как будто лизнул ржавый, ещё тёплый от крови топор.

Внизу, во дворе, который ещё пару часов назад был местом чужой, высокомерной силы, теперь царил мой порядок. Порядок хаоса, порядок бойни. Мои солдаты, до этого бывшие лишь безликими винтиками в военной машине, теперь превратились в стаю падальщиков, и это было естественно, правильно. Война, это не только убийство, это ещё и экономика. Гномы, забыв про усталость, сгрудились вокруг брошенного эльфийского оружия, их глаза горели алчным, профессиональным огнём. Они цокали языками, пробовали сталь на зуб, спорили о методах ковки, их бороды подрагивали от возбуждения. Они видели не смерть, а ресурсы. Мои люди, не такие разборчивые, просто стаскивали с трупов всё, что могло пригодиться: сапоги, ремни, кинжалы, кошельки. Орки, закончив добивать раненых, с рычанием сдирали с эльфийских доспехов фамильные гербы и рунические пластины, набивая ими свои мешки. Никто никого не осуждал, мёртвым всё это было уже не нужно, а живым предстояло ещё долго воевать.

Я не чувствовал ничего, ни радости, ни гордости, ни даже облегчения. Только глухую, сосущую пустоту и чудовищную, выжигающую изнутри усталость. Как после долгой, тяжёлой смены в цеху, когда ты наконец выключаешь станок, и в наступившей тишине понимаешь, что у тебя гудят не только руки, но и каждая кость, каждый нерв. Я смотрел на дымящиеся руины, на неподвижные тела, на своих солдат, копошащихся среди этого ада, и понимал, что эта победа не точка, даже не запятая. Это просто абзац в бесконечном, кровавом тексте этой войны. И каждая буква в этом абзаце была оплачена чьей-то жизнью. Жизнью, которую я, так или иначе, положил на алтарь своего плана.

Мой взгляд снова и снова возвращался к входу в цитадель, где всё ещё суетились медики. Они уложили Урсулу на импровизированные носилки, и я видел, как старый лекарь, гном по имени Балин, качает головой. Плохой знак, но я знал орочью живучесть. Эта бешеная орчанка была способна регенерировать быстрее, чем я успевал делать чертежи. Она должна была выжить. Просто обязана. Не потому, что она была моей женой по какому-то дикому обряду. А потому, что она была моим самым надёжным инструментом. Моей кувалдой, А такими вещами на войне не разбрасываются.

Я спрыгнул с невысокого уступа на усыпанные щебнем плиты двора. Медленно пошёл через двор, и солдаты, завидев меня, расступались, прекращая свои занятия, отдавали воинское приветствие, затем провожая меня молчаливыми, полными благоговения взглядами. Я был для них не просто командиром. Был тем, кто принёс в их мир новых, страшных богов из чугуна и пороха.

— Командир!

Я обернулся. Ко мне, лавируя между телами, спешил Эссен. Его лицо, обычно бледное и аристократичное, сейчас было серо-зелёным, а глаза лихорадочно блестели. Он всё ещё не привык к запаху.

— Командир, там… прибыли, — он с трудом сглотнул, указывая в сторону главного пролома. — Из осадного лагеря. Барон фон Гаген, и… остальные. Хотят вас поздравить.

Я мысленно выругался, стервятники слетелись на запах падали. Я знал, что они придут, чтобы примазаться к моей победе, чтобы потом в столице рассказывать, как они «героически держали врага в осаде», пока я не подошёл и случайно взял штурмом крепость.

— Пусть ждут, — бросил я, собираясь идти дальше, к цитадели. Мне нужно было лично увидеть Урсулу.

— Они… они уже здесь, командир.

И точно, во двор ввалилась целая делегация. Человек десять «благородных», разодетых в свои лучшие, начищенные до блеска доспехи, поверх которых были накинуты отороченные мехом плащи. Они выглядели на этом фоне так же нелепо, как балерины в свинарнике. Их холёные, ухоженные лица выражали смесь восторга, зависти и плохо скрываемого отвращения к тому, что их окружало. Они старались ступать аккуратно, чтобы не испачкать свои сапоги в крови.

Впереди, раздувая грудь, шёл барон фон Гаген, один из тех, что больше всех возмущался на военном совете.

— Барон фон Штольценбург! Михаил! — радостно заверещал он, протягивая мне руку в замшевой перчатке. Я демонстративно проигнорировал этот жест. — Поздравляю! Блестящая, просто блестящая победа! Мы и не сомневались, что ваш гений переломит ход этой затянувшейся осады! Мы горды тем, что смогли обеспечить вам надёжный тыл и удержать этих тварей в стенах, пока вы не подошли!

Его голос, елейный, пафосный, резал слух. Я молча обвёл взглядом сначала его самодовольное лицо, потом его чистые, незапачканные доспехи, а затем медленно повернул голову в сторону поля за стеной, где чернели сотни могильных холмиков их солдат.