Девушка замерла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Это и были живые книги? И они ее не одобряли?

Старик выпрямился, указывая на столик, на котором стояла еще одна чашка, над которой вился пар. Увидев ее растерянность и оглянувшись на книги, он усмехнулся.

– Не обращай внимания. Они, как кошки, для них новые люди вызывают подозрение. Особенно такие мокрые, – он поднес ей кружку, а сам склонился за упавшей книгой. – Выпей. Согреет.

Она взяла ее, сжимая в окоченевших пальцах, наслаждаясь теплом, и сделала маленький глоток. Горячая сладость жаром разлилась по телу.

– Спасибо, – прошептала она, вложив в это слово благодарность и за тепло, и за кров, и за не заданные пока вопросы.

Хозяин лавки кивнул, вернув книгу на место, и вернулся к своей кружке, оставленной на прилавке. Он медленно отхлебнул, разглядывая гостью поверх края. В его глазах не было любопытства, он, скорее, оценивал и словно изучал попавшую в руки поврежденную книгу.

– Что ж, не грех и познакомиться теперь, – он широким жестом указал на кресла у камина. – Мое имя – Сильван Фолио. А твое?

Пальцы сжали кружку сильнее, пытаясь слиться с так нужным теплом, спастись и спрятаться в нем. Новый глоток почти обжег язык, но она осторожно выдохнула.

– Люция… Люция Аструм.

Рассвет в городе наступал не спеша, размывая ночные тени. Туман, рожденный рекой и ночной прохладой, стелился по мостовой, цепляясь за подножья фонарей, еще не погасших, но уже бесполезных в набирающем силу свете. Он окутывал дома сонной дымкой, смягчал углы, приглушал звуки только начинающейся жизни. Город просыпался зевками печных труб, ленивым скрипом ставень, редкими шагами по мокрой брусчатке.

На краю переулка, там, где Ткацкая улица встречалась с Северной, висела вывеска: «Переплет судьбы». Буквы, когда-то золотые, потемнели от времени, выцвели, но не стерлись. Они хранили отблеск былого величия, как и сама лавка за дубовой дверью с вырезанными спящими драконами, потертой медной ручкой и колокольчиком, чей голосок знал каждый житель окрестных улиц.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь слабыми лучами, пробивавшимися сквозь плотные шторы. Воздух был густым и насыщенным. Пахло вековой пылью. Пахло кожей старых переплетов – терпкий, чуть сладковатой запах. Пахло древесным клеем, тушью, бумагой – от хрупкой, пожелтевшей пергаментной до свежей, еще пахнущей древесной массой. И под всем этим – неуловимое, живое дыхание. Как будто само Время, уставшее бежать, присело здесь отдохнуть и выдохнуло теплом и мудростью.

Полки были повсюду. От пола до самого потолка с темными балками, куда едва доставал свет. Грудами, стопками, аккуратными рядами. Фолианты в коже с тиснеными гербами, потрепанные томики в картоне, груды свитков в тубусах. Они не просто стояли. Они населяли пространство.

Люция Аструм – представленная всем в округе как Астра – стояла у высокого окна, спиной к лавке, и смотрела, как туман медленно отступает, обнажая крыши, трубы, верхушки деревьев. Солнечный свет скользнул сквозь окно, отразившись в рыжеватых волнистых волосах – Сильван каждый месяц смешивал для нее жидкость, превращающую темные волосы и брови почти в рыжие – на всякий случай. В руках у нее была кружка с чаем, уже остывшим. Но теперь она не чувствовала холода. Тепло шло изнутри лавки, от ее обитателей, от самого камня этих стен, впитавшего бесчисленные истории.

Она пришла сюда пару месяцев назад, мокрая, дрожащая от страха и холода, с тенью Комитета Магического Урегулирования, дышавшей ей в спину. Тогда Сильван Фолио, хозяин этого мира, не задал лишних вопросов. Он дал чаю, кресло у камина и теплый халат. Книги, эти странные полуживые существа, сначала насторожились, как старые коты. Один фолиант – «Хроники Запретных Артефактов», которого Сильван звал Аквилоном – даже упал со стола в знак протеста. Но хозяин лавки позволил ей остаться, начав учить ее чинить, шить и склеивать.

Отвернувшись от окна, она вернулась к рабочему столу. Он был царством хаоса и порядка одновременно: ножи, шилья и иглы лежали в строгой последовательности на кожаном коврике, катушки с нитками всех цветов и прочности – в старинной шкатулке, баночки с клеем, красками, золотой фольгой – выстроились в ряд. Здесь творилась вся магия – под морщинистыми, но уверенными руками мастера переплеты сшивались, порванные страницы восстанавливались, а обездвиженные книги вновь наполнялись жизнью.

Астра осторожно провела пальцами по корешку внушительного фолианта, лежащего под тяжелым свинцовым прессом после починки. Книга ответила едва заметным теплом, словно спящая кошка. Девушка вздрогнула и отдернула руку. Это все еще пугало. Не то чтобы книги разговаривали – нет, слава всем мелким божкам, нет. Но они…

чувствовались

. Они ворчали легким скрипом переплета, когда их брали неловко. Они перешептывались едва слышным шелестом страниц, дышали, хлопали от недовольства обложками и иногда даже валились с полок, выражая свое негодование. Они теплели от внимания и холодели от пренебрежения. Они

жили

. И Астра, с ее странным, запретным даром, ощущала это живее, острее других. Иногда ей казалось, что она слышит не шелест, а тихий гул – гул тысяч голосов, тысяч историй, запертых в бумажных клетках. Как варенье из шепота, густое и насыщенное смыслом, которое она боялась распробовать до конца.