Он прошел в спальню, подошел к широкой кровати, на которой спали любовники, тронул Глушко за плечо и тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! — одними губами произнес поляк. — Уходим. Не буди её, не надо…

Глушко встал, стал одеваться.

— Жду во дворе, — шепнул Гануш.

Бывший священник вышел во двор, потянулся, надел на голову шлем, попытался забраться в коляску. Гануш отрицательно качнул головой:

— Вручную!

Они, не заводя двигатель, выволокли мотоцикл на улицу. Глушко закрыл ворота, калитку. Потом они дотолкали мотоцикл за околицу, избегая шума.

— Вот теперь поехали! — Гануш дернул ногой кик-стартёр «Явы». Двигатель взревел с первого рывка. Поляк подождал немного, чтобы двигатель прогрелся хоть чуть-чуть, прыгнул в седло и скомандовал:

— Сзади садись! Показывай, куда ехать!

— Прямо вдоль рощи, — ответил Глушко. — Никуда не сворачивая, до реки…

У реки он протянул поляку ладанку:

— Надень на шею и не снимай!

— Зачем?

— Здесь земля освященная, — сообщил Глушко. — Чтобы леший не закружил.

Гануш хмыкнул, недоверчиво покрутил головой, но ладанку надел.

— Теперь через брод и вперед по лесной дороге. Она здесь одна.

— Далеко? — поинтересовался поляк.

— Прилично, — кивнул Глушко. — До самого скита километров 170 будет.

— Доберемся к обеду, — оптимистично заключил Гануш.

— Дай бог, дай бог, — вздохнул Глушко.

Глава 19.

Хлопоты по хозяйству.

Кочары.

За забором на задах огорода я решил смастерить домик-берлогу для Мишани. Медведь, уже давно прирученный мною, оказался добродушным, любящим ласку и всякого рода вкусняшки от колбасы до сгущенки, и весьма сообразительным зверем. На пару с Кузькой они возились за забором огорода (на посещение огорода я всё-таки наложил медведю жесткий запрет), играли в догонялки, вызывая восторг у лесовика Силантия Еремеевича и осуждение у домового Авдея Евсеевича.

— Не должен домашний пёс с лесным зверем в дружбе жить! — утверждал домовой. Банник его в этом мнении поддерживал. Однако препон их дружбе и игрищам ни тот, ни другой не чинили.

— Зачем берлогу-то возле дома ему строить? — хмурился Евсеич. — Пусть в лесу живёт!

— Да вдруг охотники какие? — возражал я. — Браконьеры? За всеми не уследишь!

Сначала на сухом возвышении я выкопал яму 2x2 глубиной с полметра, выложил вокруг неё сруб в полтора метра высотой, покрыл крышу из неошкуренных еловых стволов, накидал сверху веток. Сруб снаружи для тепла обложил землей по самую крышу. Внутрь натаскал соломы.

Жилище Мишане понравилось. Он решил поселиться в нём сразу же. Да только вот прибежал Кузька, залезь к нему, начал покусывать за лапы, за бока, пойдем играть, дескать!

В отличие от «лесного народа» я так и не выстроил дружеских отношений с речными обитателями. Они продолжали меня игнорировать, боялись, сбегали, прятались по своим укромным местам, подводным пещерам и омутам, стоило мне только появиться на берегу местной речушки Корши. Даже рыба, и та от меня пряталась! Сколько не пробовал, ни одного даже самого мелкого пескарика на удочку не поймал. Как-то даже с бреднем прошлись с Селифаном по мелководью, тоже ни одной рыбешки в мотню не попалось. Выручали верши да сеть.

— Да и ладно! — ответил мне Евсеич на мой рассказ насчет речников. — Эта нечисть примитивная, глупая. Мозгов, как у рыбы, почти что и нету. Вот злобы в них хоть отбавляй. Это верно. Но дури в них, хоть отбавляй! Они ж, эти самые русалки с водяником, друг друга жрут в голодный год. А то, что русалки — это души утопленниц, так всё это чепуха, пьяные фантазии! Утопленников они почище раков жрут! Только стараются их утащить под какую-нибудь корягу, чтоб мясцо тухнуть начало… И хорошо, что они тебя боятся. Народишку-то поменьше стало тонуть в нашей речушке. Заметил? Ни одного топляка в Корше за год!

Я уже заканчивал с домиком-берлогой, как рядом, словно из-под земли, вырос Силантий Еремеевич.

— Бросай ерундой заниматься! — приказным тоном заявил он. — Разговор серьезный есть!

Вид его свидетельствовал: разговор действительно серьезный.

— Ну, пойдем в беседку, — предложил я. — Чай будешь?

— Буду! — согласился лесной хозяин. — Только домовому скажи, пусть сам заварит. А мы с тобой пока посудачим. Времени нет!

Пока Евсеич ставил чайник (разжигать самовар было долго), собирал на стол, Еремеич мне рассказал следующее.