И вот настал день, когда Влад увидел, как я утоляю жажду на поле брани. Теперь я понимаю, что это было неизбежно. Я упивался кровью раненых турок так часто, что позабыл об осторожности. Наши глаза встретились. Я стоял над своей добычей на четвереньках, подобно свирепому волку. Вне всякого сомнения, он все понял. Я решил, что он проникся ко мне отвращением и намерен меня умертвить.

— Прежде ты был человеком? — спросил он вместо этого.

Клубы густого жирного дыма, испускаемого горящими трупами, окутывали его со всех сторон.

— Да, — ответил я. — Но это было так давно, что я почти забыл о тех временах.

— Таким, каков ты сейчас, тебя сделал кто-то другой, — изрек он, и в его взоре вспыхнул огонь кошмарного желания. — То же самое ты можешь сделать теперь для меня.

Я молчал, не веря своим ушам. Прежде никто не обращался ко мне с подобной просьбой. Никто и никогда.

— Мне предстоит слишком много свершений, — пояснил он. — Самой длинной человеческой жизни не хватит, чтобы выполнить все, что я наметил. Возможно, если я стану таким, как ты, сумею осуществить свои планы.

Я исполнил его желание и вскоре после этого, быть может через несколько дней, обнаружил, что бреду сквозь заросли посаженных на кол трупов, окруженных черными тучами мух, обливаюсь слезами и умоляю о прощении. Я просил прощения не у мертвых, чьи пустые глаза взирали на меня с высоты, но у живых, которым предстояло разделить их участь.

Я ощущал бесконечное одиночество.

А он уже тогда понимал все.

VII

Последнее утро перед казнью.

Мне размозжили локтевые суставы тяжелыми деревянными молотками. Палач, ловко орудуя цепом, кусками срывал плоть с моей спины. Мои пальцы раздробили, поместив их в специальные тиски. Сквозь мои гениталии пропустили несколько электрических разрядов.

Я знал, что со временем все нанесенные увечья исцелятся, но это не делало боль менее мучительной.

Когда они сочли, что я претерпел достаточно страданий, дабы очиститься от греха, меня выволокли на piazza, где все было готово для публичной казни, и привязали к столбу. Под любопытными взглядами зевак я был расстрелян из пяти винтовок.

Даже существо, подобное мне, не может сохранять невозмутимость в таких обстоятельствах. Полагаю, со стороны я выглядел совершенно и абсолютно мертвым.

Полагаю также, что я весьма эффектно кровоточил.

VIII

Пока срастались мои раздробленные кости и разорванная плоть, я видел сны, не похожие на те, что посещают меня в часы обычного отдыха, ибо я всегда остаюсь настороже и не позволяю раскаянию нарушить мое душевное равновесие. Но когда смерть подошла ко мне вплотную, я вновь увидел ее.

Со дня нашей встречи прошло две недели, и я успел многое забыть. Но во сне она предстала предо мной с поразительной отчетливостью. Она рисует на piazza. Я смотрю на нее, и мне кажется, мир вновь исполнен надежд и обещаний. Я забываю о преследующих меня назойливых духах и более не слышу угрожающий грохот вулканов. Подозрительные взгляды и страхи, породившие их, исчезли. Я чувствую, что могу измениться и стать лучше.

Она из тех, кто приносит с собой целый мир, в котором до сих пор возможны милосердие и прощение. Глядя на клубы дыма, она видит легчайшие облака, а на засохших деревьях замечает зеленые ростки, которые пробиваются сквозь кору. На коленях она держит дощечку для рисования, в руке — толстый угольный карандаш; у ее ног стоит чашечка эспрессо. Если мне не изменяет память, никогда прежде столь прекрасное создание не заговаривало со мной.

— Ваше лицо… Оно кажется таким знакомым, — говорит она. — Вы позволите вас нарисовать?

Я позволяю. Она делает набросок, потом другой. Третий и четвертый. Я лениво перелистываю страницы книги. Потом закрываю глаза и слегка откидываю голову, так что волосы падают мне на плечи.

— О, я вспомнила! — восклицает она и, смущенная звонкостью собственного голоса, оглядывается по сторонам, — Ваше лицо похоже на то, что изображено на плащанице, — говорит она, придвигаясь ко мне ближе. — Сходство просто потрясающее!

Я улыбаюсь и говорю, что уже слышал об этом прежде.

Внутри у меня все сжимается, ибо я не могу открыть ей, что сходство не случайно.

IX

Трупы политических заключенных и еретиков редко хоронят, ибо в этом нет необходимости. Римские катакомбы, эти просторные подземные пространства, на протяжении веков принимают останки казненных. Там истерзанные тела гниют, забытые всеми. Там же оказался и я.

Когда я очнулся, разбуженный запахом пыли, плесени и гниения, он уже стоял предо мной. В руках он вертел череп, принадлежавший неизвестному.