UR.ANUS
Тень деревьев
вернуться

Аполлинер Гийом
Шрифт:

МАДРИД

(1937)

Сейчас я вспоминаю все и всех, в самых глубинах, хоть за землей, но все же на земле. Вторая зима. В этом городе, где все, что я люблю, нет больше ни хлеба, ни света. Над сухой геранью хрустальный холод. Ночыо в стены, пробитые снарядом, как быком, входят горестные сны. На рассвете средь укреплений — никого, только брошенная телега. В сгоревшем доме с дверью в небо вместо ласточек заплесневелый камень и тишина веков. Базар. Немного нищей зелени. Сюда провозят каждый день дорогой крови рыбу, апельсины — сестре или вдове. Город горя, раненый, расщепленный, подточенный. осколки стекла и кровь, город, лишенный ночи, город ночи, город тишины и канонады, город героев. Новая зима, вторая, голая — ни хлеба, ни шагов. Солдатская луна и город. Все и всем. Нищая земля, и жилы настежь — кровь, большое сердце, а слезы падают, как пули, на истерзанную землю, на голубей, звеня. Кровь что ни час, кровь что ни день. Я не говорю о вас, уснувшие герои: перед вашей волей дрогнула земля. Я слушаю: на улице зима идет. Дом, где я жил, дома и город, все оцеплено огнем. Уж больше года, как предатели с разбегу ударились об этот берег. Ток твоей крови их поразил. Ни огонь, ни смерть не срыли этих стен. Теперь убийцы караулят: епископ с низким лбом, золотая рота бездельников генерал и тридцать серебреников. Вокруг тебя центурии слезливых богомольцев, эскадроны протухших послов, вся свора в мундирах. Хвала тебе, хвала в тумане, в свете, колыбель грозы, воздух крови, В котором рождается пчела! Сейчас, Хуан, ты дышишь, Педро, ты смотришь, думаешь, ты спишь. Сейчас в ночи без света, без сна, без отдыха одни, среди бетона и проволоки, на юге, в сердце, на каждом повороте люди без неба и без тайн обороняют город Мадрид в высокой тишине победы, потрясенный, как сломанная роза, и окруженный лавром.

ОДА НАРОДНОЙ АРМИИ

Оружье народа! Угроза, осада смешали смерть с землей. Армия народа, тебя приветствуют все матери мира, все школы, все старые плотники. Тебя приветствуют колосьями, картошкой, молоком, лимоном, лавром, всем, что дает земля. Все тебе: ожерелье рук и упрямство грома. День железа, Укрепленная лазурь! Братья, вперед, по распаханной земле, по пустырям, среди сухой ночи без сна! Бойцы, острее, чем голос зимы, проворней, чем веко, точнее, чем алмаз шлифовщика, вы пришли из недр, как цветы или вино, как корни всех листьев, как душистое добро земли. Привет тебе, распаханная целина, клевер и деревни, замершие в свете молний! Вперед, вперед по шахтам, по кладбищам, против смерти! Народ, теперь ты — сердце и винтовка. Вперед! Фотографы, шахтеры, машинисты, братья угля и камня, друзья серпа, на праздник ружей вперед! Бойцы, майоры, взводные и комиссары, летчики и партизаны, солдаты ночи и солдаты моря, вперед! Пред вами гниль, болота с кровавым гноем, ничто. Испания, край яблонь, знамена злаков, надпись огнем, вперед! В бою, в волне, средь гор, средь сумерек, средь терпких запахов земли, что не порвется. Из тишины выходят корни и гирлянды, ожидая победу, твердую, как камень. Все жаждут, армия народа, уйти с тобой: любой топор или пила, любой кусок руды, любая капля крови. Твоя звезда лучами пригвоздила смерть, установив глаза надежды.

Николас Гильен

(Род. в 1902 году)

«Полковники из терракоты…»

Полковники из терракоты, политиков темный лай, булочка с маслом и кофе. Гитара моя, играй! Чиновники все на месте, берут охотно на чай двести долларов в месяц. Гитара моя, играй! Янки дают нам кредиты, они купили наш край — родина всего превыше. Гитара моя, играй! Болтают вовсю депутаты, сулят горемыке рай, а за всем этим сахар и сахар… Гитара моя, играй!

«Чтоб заработать на хлеб…»

Чтоб заработать на хлеб, трудись до седьмого пота, чтоб заработать на хлеб, трудись до седьмого пота. Хочешь того или нет — работай, работай, работай. Сахар из тростника, чтоб кофе послаще было, сахар из тростника, чтоб кофе послаще было. Горче желчи тоска жизнь мою подсластила. Ни дома нет, ни жены — куда идти, я не знаю, ни дома нет, ни жены — куда идти, я не знаю. Никто мне не скажет «вы», собак на меня спускают. Говорят: «У тебя есть нож, мужчина ты, не чеченка». Говорят: «У тебя есть нож, мужчина ты, не чечетка». Я был мужчиной — и что ж? Сижу теперь за решеткой. За решеткой теперь умирай. Что тут дни или годы? Это и есть мой рай, это и есть мой рай — свобода, свобода, свобода.

«Они убивают, когда я работаю…»

Они убивают, когда я работаю, и когда я не работаю, они убивают; работаю я или не работаю — все равно они убивают. Вчера я видел человека — он глядел, как солнце всходило, он глядел на солнце уныло, своими заботами полный, он глядел, как солнце всходило, но он не видел солнца. Вчера я видел, играли дети — один убивал другого; вчера я видел, играли дети — один убивал другого. Когда они вырастут, кто им скажет, что взрослые — это не дети? Когда они вырастут, кто им скажет, что солнце для каждого светит? Они убивают, когда я не работаю, и когда работаю, они убивают; работаю я или не работаю — все равно они убивают.

ХОСЕ РАМОН ПОЕТ В БАРЕ

Я пел исправно, но песен хватит, скажу им правду, пускай не платят. Пришли незваны, а ты, хоть тресни, тащи стаканы и пой им песни. У них весь свет, а у меня и крыши нет, и крыши нет. Рыжие янки вы здесь как дома, в каждом кармане бутылка рома. Вы здесь в почете, вас развлекают, едите, пьете, вы здесь живете — я умираю. Вас ждет обед, а у меня и хлеба нет, и хлеба нет. У вас загадки, вам негр ответит: не все в порядке на белом свете, но есть механик, он все поправит, он все расставит на белом свете — и вас не станет на белом свете. Вы здесь в почете, вы песен ждете — вы их не ждите. Идите к черту! Сюда пришлите всю голь Нью-Йорка, всех без жилья, таких, как я, таких, как я. Я дам им руку, споем мы вместе про ту же муку все ту же песню.

МОЯ РОДИНА КАЖЕТСЯ САХАРНОЙ

Моя родина кажется сахарной, но сколько горечи в ней! Моя родина кажется сахарной, она из зеленого бархата, но солнце из желчи над ней. А небо над ней — как чудо: ни грома, ни туч, ни бурь. Ах, Куба, скажи мне, откуда, ах, Куба, скажи мне, откуда взяла ты эту лазурь? Птица прилетела неживая, прилетела с песенкой печальной. Ах, Куба, тебя я знаю! На крови растут твои пальмы, слезы — вода голубая. За твоей улыбкой рая — ах, Куба, тебя я знаю — за твоей улыбкой рая вижу я слезы и кровь, за твоей улыбкой рая — слезы и кровь. Люди, что работают в поле, похоронены в темной могиле, они умерли до того, как жили, люди, что работают в поле. А те, что живут в городах, бродят вечно голодные, просят: «Подайте грош», — без гроша и в раю умрешь. Они бродят вечно голодные, те, что живут в городах, даже если носят шляпы модные и танцуют на светских балах. Была испанской, стала — янки. Да, сударь, да. Была испанской, стала — янки. Для бедных — беда, земля родная и голая, земля чужая и голодная. Если протягивают руку робко или смело, на радость или на муку, черный или белый, индеец или китаец — рука руку знает, рука руке отвечает. Американский моряк — хорошо! — в харчевне порта — хорошо! — показал мне кулак — хорошо! Но вот он валяется мертвый — американский моряк, тот, что в харчевне порта показал мне кулак. Хорошо!

КОГДА Я ПРИШЕЛ НА ЭТУ ЗЕМЛЮ

Когда я пришел на эту землю, никто меня не ожидал. Я пошел по дороге со всеми и этим себя утешал, потому что, когда я пришел на эту землю, никто меня не ожидал. Я гляжу, как люди приходят, как люди уходят в славе и в обиде. Я иду по дороге. Нужно глядеть, чтоб видеть, нужно идти по дороге. Некоторые плачут от обид, а я смеюсь смело: это мой щит, мои стрелы — я смеюсь смело. Я иду вперед, нет у меня посоха. Кто идет — поет. Я иду вперед, я пою досыта, я иду вперед, нет у меня посоха. Гордые меня не любят: я простой, а они — знать, но они умрут, эти гордые люди, и я приду их отпевать, они меня потому и не любят, что я приду их отпевать. Я гляжу, как люди приходят, как люди уходят в славе или в обиде. Я иду по дороге, нужно жить, чтоб видеть, нужно идти по дороге. Когда я пришел на эту землю, никто меня не ожидал. Я пошел по дороге со всеми и этим себя утешал, потому что, когда я пришел на эту землю, никто меня не ожидал.