Набатов пожал плечами:

— Петя — добрый человек, но заводы порабощают душу. Им неважно, хорош ты или плох, крепостной или вольный. Ты должен служить заводам безоглядно, должен сам свою жизнь под их волю направлять. Вот и Петя пал.

Конечно, Родион был прав. Савватий знал это по себе.

— И что, по-твоему, спасения от заводов нету? — хмуро спросил он.

— Как нету? — Набатов несогласно нахмурился. — Христос нам спасение всем указал! Коли чуешь узы на душе — уходи с завода. Беги.

В тишине зимнего леса топот лошадей по заснеженным колеям звучал мягко и дружелюбно. Поперёк дороги протянулись длинные синие тени. Слева меж деревьев замелькали просветы — тем лежало Чистое болото с обледенелыми зарослями ивняка и ольшаников на островах и гривах.

Савватий подумал о своей жизни. Десять лет назад Невьяна ждала, что он уйдёт с завода, а он не ушёл. Обрёл ли он счастье от этого выбора?

— И мастерство своё бросить надо? — Савватий посмотрел на Родиона.

— А как иначе? В истине жертвой держатся. Душа-то важнее.

— Не себя жалко, а дело, — возразил Савватий.

Набатов покачал головой:

— Ты не про дело говоришь, а про гордыню.

— Как это? — не понял Савватий. — Выше дела я себя никогда не ставил!

Набатов, размышляя, снял рукавицу и принялся отдирать иней с усов.

— Какое у нас, у мастеров, дело? — Он покосился на Савватия. — Божье мироустройство изучать и свои машины в него втискивать. Но божье-то мироустройство и без тебя останется. Кто-то другой его изучит и машину втиснет. Дело не пропадёт. Машина ведь свыше задана. Ты не придумал её из ниоткуда, а только угадал, какой она быть должна по божьей воле. Выходит, иной мастер тоже угадать сможет. А ты свободу сохранишь, сиречь душу.

Савватий даже обиделся, что Набатов не благоговеет перед мастерством.

— Сам-то ты, Родивон, много раз свою стезю бросал?

— Вот в первый раз намылился, — засмеялся Набатов. — Боюсь, как заяц. Но вижу, что потребно уже. Закостенел я, врос, по рукам повязан. Тому пообещал, этому пообещал… Уйду я с Иргины под Благодать. Очищу свою душу от корешков. Буду Пете Осокину строить новый завод на речке Салде. Добрые там места, верное железо — я уже всю гору исползал: ох, богатая она.

Лес поредел, дорога подошла к болоту. Накатанная колея завиляла, перебираясь с одной возвышенности на другую. Впереди показался Ялупанов остров — низкий, плоский, с несколькими елями, со снежными горбами крыш полуземлянок и казарм. Над крышами трепетали белые дымы остывающих печек. Одиноко торчала маленькая главка часовни, похожая на кедровую шишку, вылущенную белками. Скалился кривозубый частокол. Убежище на Ялупановом острове чем-то напомнило Савватию вогульское мольбище.

— А не ты ли, Родивон, разорил на Благодати мольбище у тамошнего вогула Стёпки Чумпина? — полюбопытствовал Савватий.

Набатов озадаченно сдвинул шапку и поскрёб макушку.

— Ну да, наткнулся я там на жертвенник… Дак мне никто не говорил, что это Чумпина владенье. Оно совсем дикое было, пихточками заросло.

Артамон и верховые «подручники», оставив обоз, поскакали вперёд.

— Стёпка всё допытывался, кто идола его утащил, — сказал Савватий.

— Я! — виновато сознался Набатов. — Стоял там болванчик серебряный. Я думал, ничейный он, забытый давно… Я его в мешок засунул и в Невьянске Егорову на серебро продал. Двадцать рублей выручил.

— А Стёпка горюет.

— Вот ведь дурак я! — искренне огорчился Набатов. — Не хотел я Чумпина утеснять!.. Болванчика-то небось Егоров давно переплавил, не вернуть его теперь… — Набатов заворочался от неловкости. — Я вогуличу деньги отдам! — с облегчением решил он. — Я не вор, малых сих обкрадывать не стану!..

Конные «подручники» с Артамоном скрылись за частоколами острова. А потом до санного обоза донеслись их крики и бабахнул выстрел. Набатов тревожно выпрямился и с силой щёлкнул вожжами. Лошадь припустила, сани закачались. Савватий заворочался, высвобождаясь из тяжёлого тулупа.

Убежище на Ялупановом острове оказалось пустым. Приземистые избы, потраченные поленницы, истоптанный снег, приоткрытая дверь часовни… Обитатели покинули своё жильё совсем недавно — ещё тлели угли в печах.

— Стойте! Стойте, черти!.. — орали подручники за дальней оградой.

Набатов, спрыгнув с саней, кинулся на шум. Савватий — за ним.

…Беглецов было десятка два. Растянувшись в цепочку, они уходили с острова по ледяному болоту на лыжах. Двигались они по длинной дуге — по мелким островкам: островки были почти незаметны, лишь топырилась из сугробов щетина сухой травы. Вереница лыжников уже приближалась к зарослям ольхи, что темнела на бугре посреди неровной снежной пустоши.

Конные «подручники» толпились на краю острова, не решаясь сойти на обманчивый болотный лёд. Артамон сжимал в руках ружьё — это он пальнул в воздух, привлекая внимание беглецов.

— А ну вертайтесь взад! — кричал он. — Вертайтесь, Акинфий повелел!..

Раскольники всё равно уходили.

— За ними! — рявкнул Артамон «подручникам».

Он разозлился не на шутку: мастер, которого ловил Акинфий Никитич, уже во второй раз ускользал от погони.

От Ялупанова острова до ольховой гривы было совсем недалеко — если напрямик. Артамон не желал медлить, к тому же лыжня — не торная дорога: что по лыжне, что по целине — лошадям одинаково. И всадники двинулись по льду с нетронутым снегом. Лошади высоко задирали ноги и мотали гривами.